Книга Шанс для глупой злодейки, страница 2 – Мария Ясная

Вот оно. Вот чего она добилась. Вместо любви — топор и чужая усмешка.

Её опустили на колени. Палач провёл пальцем по её шее, отмечая позвонок. Она не сопротивлялась. Только шептала, сама не зная кому:

— Я хотела… я хотела бы жить. По-настоящему. Учиться. Увидеть море. Прочитать те книги, что стояли в библиотеке. Но я никогда не открывала их, потому что Адриан не любил читать. Я хотела… Хотя бы раз быть собой.

Она почувствовала, как что-то жжёт грудь. Талисман. Сердце Астерион. Маленький камень в оправе из тусклого серебра, который мать, умирая, вложила в её ладонь. Она носила его все эти годы, но никогда не вслушивалась. Она была слишком занята тем, чтобы быть кем-то другим.

Сейчас камень жёг. Прямо сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь тупую, усталую боль, которая заполнила её тело. Арабелла закрыла глаза и подумала: «Если бы я могла всё вернуть. Если бы можно было начать сначала. Если бы я просто… Не решила, что он — всё, что есть в этом мире».

В голове мелькнули обрывки. Она — маленькая, сидит на коленях у матери. Мать улыбается, и её лицо ещё не бледное, не больное. «Ты будешь сильной, — говорит мать. — Сильнее, чем я. Ты не дашь себя сломать». А потом мать уходит, и остаётся только холодный дом, пустые глаза отца, и сёстры-кузины, которые шепчут: «Ты самая красивая. Ты достойна принца. Только ты. Он не может не полюбить тебя».

А она верила. Она поверила, что если быть красивой, если быть громкой, если быть… любой, только не собой, — её полюбят. И тратила годы на то, чтобы доказать это. А вместо этого стала той, кого ненавидят.

— Если бы я могла всё вернуть, — прошептала она.

И камень в её груди вспыхнул.

Она не успела даже вскрикнуть. Мир вокруг неё схлопнулся в точку, превратился в ослепительный свет, в котором не было ни палача, ни плахи, ни толпы. Только её собственное сердце, бьющееся где-то далеко-далеко.

Арабелла открыла глаза.

Она лежала на кровати. На своей кровати, в своей спальне, в Рейвенскрофт-хаусе. За окном было утро, и солнце только начинало золотить шторы, и где-то внизу хлопала дверью прислуга, и пахло свежим хлебом и лавандой — лавандой, которую её покойная мать сажала у крыльца.

Арабелла села, и её руки, всё ещё тонкие и белые, дрожали. Она поднесла их к лицу — живые, целые. Свободные.

На шее, на тонкой цепочке, висело Сердце Астерион. Камень был тёплым, но уже не жёг.

— Что… — прошептала она и вдруг услышала за дверью голоса.

— Госпожа, вы проснулись? К вам его высочество принц Адриан пожаловал. Говорит, прогуляться пригласить.

Арабелла замерла. Голос принадлежал горничной, которую она уволила три года назад за то, что та плохо накрахмалила кружева. Или не уволила?

Она спустила ноги с кровати, встала и подошла к зеркалу. Из серебряной глубины на неё смотрела девушка лет семнадцати — с неуловимо более мягкими чертами, с глазами, в которых ещё не было той жёсткой, колючей решимости, что появляется после многих обид. Девушка, которая ещё не стала злодейкой.

— Госпожа? — снова позвала горничная.

Арабелла перевела взгляд на календарь, висевший у туалетного столика. Число, месяц, год. Она знала этот день. За два года до того, как Алиссандра появилась при дворе. За два года до всего.

Она провела пальцами по стеклу зеркала, и отражение повторило движение.