Книга Ведьмина роща, страница 84 – Елена Абрамкина

Опустилась Глаша на крылечко дух перевести да с мыслями собраться. Права птичка-невеличка, тяжело ей будет до рощи идти, да все лучше, чем здесь сидеть. Смотрит Глаша в сторону рощи, взгляд отвести не может: машут ветки тяжелые, стонут, точно зовут сестрицу свою.

«Иду, милые, иду, родимые», – шепчет Глаша.

Вдруг слышит, у ворот кто-то плачет не плачет, скулит не скулит. Поднялась, выглянула за калитку и ахнула: на дороге Фимка лежит чуть живой, бока все подраны, глаза одного нет. Подхватила Глаша кота, гладит, слезами обливается:

— Фимочка, миленький! Это кто же тебя так искалечил?

Кот глаз целый открыл, на лицо да руки Глашины глянул, еще пуще стонать-плакать принялся. Вздохнула Глаша тяжело, отвернулась от рощи да понесла кота в дом. За нее пострадал, ей и лечить, а роща никуда не уйдет.

И снова точно медом свежим запахло – потекло колдовство по рукам, полилось, шерсть слипшуюся распутывает, боль унимает, раны заживляет. Да только сил мало еще – и сама не заметила, как перед глазами все вдруг закружилось, завертелось, того и гляди в темноту утянет. Хорошо, бабка успела под руки подхватить да на лавку усадить.

— На что бы путное силы тратила, а она кота драного врачует! – проворчала Агафья, а сама все на Глашу водой брызгает да следит, чтоб та с лавки не повалилась. – А ты, Ефим, куда смотрел? Чай, один глаз выклевали, не два, видишь, что Глафира чуть жива ходит. Мог бы и к Хожему пойти за помощью.

Молчит Глаша, кулончик смородинный в руке сжимает, а у самой все мысли снова в рощу устремились. Зажмурится – стоят перед глазами березки белые, а между ними тропинка вьется, так и манит. Ступишь на нее – сама не заметишь, как на заветной полянке окажешься, водой из ручья умоешься, и затянутся царапины, сойдут пятна синие с шеи, и снова сила медовая, пьяная по пальцам потечет.

«Отчего я не птица? – вздыхает Глаша. – Махнула б крылом да прямиком в рощу. А так и правда придется Глеба ждать, не дойду одна».

— Глаша, Глаша! – В дом вбежала запыхавшаяся Аксютка. Волосы растрепались, лицо раскраснелось, и козу бедную за собой волочит.

— Тьфу ты! Да куда ж с козой-то в дом! – прикрикнула на нее бабка.

Аксюта козу на двор вытолкала да дверью как хлопнет!

— Глаша, там птиц примчалось тысячи, и все над домом кружат – целый хоровод устроили! Их дед Евграф из ружья пугал, а они все вьются, не улетают далеко.

А Глаше так жалко с видением рощи расставаться, так сладко да легко о ней думать, и будто сил прибавляется. Пожала плечами, глаз не открывая:

— И пусть вьются, поди, с поля кто спугнул, вот и беспокоятся. Улетят.

Но Аксютка все не унимается, теребит сестру за руку, поднять пытается:

— Да с какого поля, Глаша! Нечего им сейчас на поле-то делать, зерна все уж давно в землю ушли, а новых еще не выросло. Говорю тебе, странное что-то творится!

— А тебе и неймется! – хохотнула бабка Агафья. – Ну так и шла бы сама выяснять, чего к сестре пристала-то? Ей вон отдыхать надо, а не на птиц таращиться.

Фимка с лавки спрыгнул да на окно захромал. Сидит, ушами водит, глазом одним на небо смотрит.

— И правда, стряслось чего-то, – обернулся он к Глаше. – Птицы и лесные, и болотные прилетели, кричат, тебя кличут.