Книга Тильда. Маяк на краю света, страница 7 – Кейт Андерсенн

— Иди, Бимсу, иди, — Чак настойчиво избавлялся от свидетеля по до сих пор неизвестной мне причине. — Голубинка никуда теперь не денется.

Бережно оторвал меня от борта, усадил на палубу в ту самую нужную позицию: позу зародыша. Погладил по спине, будто ему было до меня дело.

— Это ненадолго.

— Я знаю, — прошелестела я.

Думает, раз идиот — это навсегда идиот?.. И я снова буду взирать на него влюбленным взором? Подсыпать мерзавцу соли в цикорру, как мстит Кунст, будет мало. Если тут есть соль. Если тут есть цикорра. Я же ничего, ничего о мире не знаю…

Ночь второго орботто, море Духов.

Не могу сказать, что мне удалось выразить Чаку свое презрение или хотя бы холодность. После жжения наступает «морозный откат» — побочное действие большинства сложносочиненных микстур, коей является также и зелье седьмого горшка: озноб, тошнота и лихорадка.

Но лучше два часика таких мучений, чем долгоиграющие неприятности, некоторые из которых заканчиваются смертью. Сульфат, содержащийся в медный купоросе, например, повреждает ткани внутренних органов. Морская болезнь вычеркивает из жизни несколько дней.

Лучший способ справиться с морозным откатом — укутаться по уши и попытаться уснуть. Помню, как мы с Фарром правдами и неправдами пытались отвертеться от лекарства, а наши мамы — друид и главный зельевар, лучшее объединение сил во всем мире — кутали нас в одеяла, вливали микстуру и пели колыбельные по очереди.

Как бесконечно далеко то светлое время, как бесконечно далеки наши чудесные мамы… И мы плывем прямо к ним.

Теперь меня укутывает Чак Кастеллет. Беспринципный преступник и обманщик. В медвежью шкуру, в каком-то ином, почти что уютном месте качающегося в темных недрах ночи корабля.

Щурясь и выбивая зубами дробь, я огляделась: розовый кристалл мигмара ровно освещал заваленную топольскими накидками кровать, дубовый стол, накрытый чем-то ажурно кружевным, как в лавке Ро на прилавке «От бабули Вив с любовью». Кажется, мерчевильская скатерть. Кресло с подушкой, картина даже. Это точно картина Захариуса. «Сила воли». Паренек, шагающий сквозь грозу.

Я недоуменно поморгала.

— Г-где м-мы?

— Это моя каюта. Сегодня, так и быть, уступлю тебе кровать — выспишься с удобством. Заодно искуплю свою вину.

И наглец еще имел наглость подмигнуть. Ах, я впадаю в тавтологию. Морозный откат также подразумевает спутанность сознания. Я говорила?

— Я в-вернусь к-к себ-бе, — не могла я согласиться, даже если он это все серьезно.

— Тиль, тебе просто надо…

Но я встала, шатаясь и цепляясь в неожиданно мягкую шкуру. О таких я только читала — у морских медведей они нежные и легкие, как у кролика, но непромокаемые и очень теплые за счет трубчатого меха. Согревающие искорки с трудом проникали под кожу.

— Я могу еще жаровню разжечь…

Я толкнула дверь и почти вывалилась на палубу. Фейерверки Сольдо еле виднелись вдалеке. Честно говоря, если привыкнуть, может быть, море и не такое уж страшное место.

На первом же крене, как и полагается, меня повело. Кастеллет был тут как тут.

Я редко болела, беспомощность для меня была давно забытым чувством родом из детства. Не очень приятным. Особенно рядом с этим гадом.

— Эх, Тиль, ну куда делась та веселая очаровательная сорвиголова, которую я знал?..