Книга История Кузькиной матери, страница 135 – Марьяна Брай

— Благодарю вас, Алла. Вы… вы необыкновенно добры.

А я подумала: «Ничего, мой милый. Я подожду. Теперь я могу ждать сколько угодно».

Очередные дни я улыбалась, слушая болтовню сына, но в голове крутились цифры из утреннего доклада старосты. Запасы были не просто скудными – они были нищенскими.

Зима, хоть и была уютной для нас в доме, подъела почти всё. Деревня пока держалась, голода не было, но я знала: это затишье обманчиво. До первой зелени, до первого урожая было еще далеко, а сусеки уже показывали дно. «Муки хватит на месяц, не больше, – стучало в висках. – Солонины – два бочонка». Единственное, что грело душу и не давало панике захлестнуть меня прямо за этим нарядным столом – это семенной фонд. Мы сберегли его. В этом году, слава Богу, не придется кланяться соседям или лезть в долги к ростовщикам, чтобы купить зерно для посева.

Пшеница и рожь были отборные, сухие, готовые лечь в весеннюю землю. Это была наша страховка, наше будущее спасение. Но до осени надо было еще дожить.

— Алла Кузьминишна? – голос Василия вырвал меня из задумчивости. – Вы так помрачнели. Я сказал что-то не то? Может, вам нездоровится?

Я вскинула голову, натягивая на лицо самую безмятежную улыбку, на которую была способна. Жаловаться я не умела, а просить о помощи – тем более.

— Ну что вы, Василий Данилович. Просто задумалась о хозяйстве. Весна – хлопотное время. Он посмотрел на меня с нескрываемым восхищением, явно не догадываясь, что «хлопотное время» означает мои мысли о том, как бы растянуть остатки крупы на всю дворню.

— У вас удивительная способность, – мягко сказал он. – Думать о делах даже тогда, когда весь мир просто радуется солнцу. Это… редкое качество.

Я лишь кивнула, принимая комплимент, хотя внутри все сжалось. Если бы он знал, какая проза жизни скрывается за моей задумчивостью, счел бы он это таким уж «редким качеством» или испугался бы груза проблем, который я тащу?

Прошло еще два дня, и моя тревога, загнанная вглубь души, окуклилась в страх, а потом начала перерастать в панику. Я то и дело ловила себя на том, что пересчитываю свечи или слишком строго отчитываю кухарку за толсто срезанную кожуру с картофеля.

Утреннюю тишину разорвал скрип тяжелых колес и лай дворовых псов. Я выглянула в окно: во двор въезжала добротная, крепкая подвода, запряженная парой сытых гнедых. Лошади фыркали, выпуская пар, а колеса, намотав на себя весеннюю грязь, оставляли глубокие колеи в еще мягкой земле. Сердце екнуло. Гостей мы не ждали, а для простых путников обоз был слишком богат.

— Тимофей! – крикнула я, набрасывая шаль и выбегая на крыльцо. Старый слуга уже был там, с подозрением оглядывая незнакомых мужиков, которые деловито откидывали рогожу с телеги. – Что это? Кто такие? – я сбежала по ступеням, чувствуя, как внутри поднимается паника. Мужики, дюжие, бородатые, молча начали сгружать к амбару тяжелые мешки. С одного из них, ударившись о землю, посыпалось белое облачко. Мука! Белая, пшеничная, самого тонкого помола. Рядом грохнули бочонок, от которого остро и вкусно пахнуло свежим подсолнечным маслом.

Тимофей, кряхтя, заглянул в один из свертков, лежащих поверх мешков.

— Матушка-барыня… – прошептал он, поднимая на меня глаза. – Тут мёд. В сотах. И орехи грецкие. И соль… Крупная, чистая!