Книга Невеста из Холмов, страница 96 – Янка Лось

Брендон считал, что обсуждать рассудок Баллиоля или то, что заменяло ему рассудок, пока рановато. Однако во всем надо было найти что-то успокаивающее. Поэтому он глубоко вдохнул, выдохнул и сказал:

— Отнесите его к Риану Доэрти. Пусть осмотрит внимательно, при необходимости привлечет профессора Аль-Хорезми. Считайте, что сегодня вы заранее сдали один из зачетов по ритуальной магии. И обязательно съешьте что-нибудь. Иначе весь праздник проведете без сил.

Снаружи донеслась музыка начала праздника. Магистр Бирн должен был срочно занять место во главе стола – иначе это действительно сочли бы дурным предзнаменованием вроде того, что следующий год оставит место ректора пустым.

И только выйдя наконец-то к длинному праздничному столу, усевшись возле наряженного в женское платье снопа, Матушки Осени, и подняв кубок в приветственном жесте, Брендон Бирн понял.

Он так и не сказал Эшлин о Кристалле.

Праздник был похож на те, дома, в семье Муин. Пестрее, менее стройный, но не менее веселый. Звучала музыка, пахло пряностями, ветер играл лентами. Эшлин пила из деревянного кубка яблочный сидр и ела с одного блюда с Эпоной ломти сыра с тмином и пышный горячий хлеб, макая его в масло с травами. Знаменитый Длинный Пирог, весь во взбитых сливках, внесли двенадцать слуг, когда стало темнеть, – пирог был окружен свечами, и его встречали стоя, торжественно, и магистр Бирн серьезно сказал: «Приветствуем дар урожая, пирог пирогов и поднимаем кубки за то, чтобы и через год он вернулся к нам». На этом дела слуг окончились, и они тоже сели за стол – Университет праздновал, как празднует семья. Потому стол и был огромен, состоял из множества составленных вместе столов, извивался длинной ломаной линией. А в воздухе, высоко над головами, висели горящие свечи на серебряных блюдах – желтые, оранжевые, красные, цвета наступающей осени.

Профессор Тао в пышном венке из розовых гортензий сидел между профессором Аль-Хорезми, на голове которого был ровно такой же венок, и маленькой, совершенно седой черноглазой женщиной в алом платке, настолько обильно украшенном бархатцами, что платок казался золотой короной. Это была профессор мантики – матушка Джи, это уже нашептала подругам Кхира. В праздник матушка Джи обещала погадать желающим. Кажется, этого хотели все, кроме Эшлин. Феруза Аль-Хорезми, сидевшая с другой стороны от мужа, кормила белую Сахаб, поставив ей тарелку на табурет. Шея кошки украсилась ленточкой, к которой чьи-то руки бережно прикрепили еще одну гортензию, тоже розовую. Хороший цветок для венка, Эшлин мысленно одобрила – ласковое пожелание благополучия и мира. Скорее всего, Феруза Аль-Хорезми тоже чувствовала цветы, пусть и не знала их язык. На ее волосах поверх неизменного покрывала тонким ободком лежал венок из незабудок. Верность.

Эдварда привел Аодан, усадил бережно, как фарфорового, и Эшлин выдохнула. Полведра был весел и точно узнавал окружающих, а после кубка сидра вежливо поклонился Матушке Осени, схватил сноп в юбке и кинулся с ним – или, вернее сказать, с ней – танцевать в первой паре джиги. Во вторую Нелли Ворона утащила Аодана, пары звонко отбивали ритм на деревянном настиле, нарочно положенном для танцев, неслись по кругу, и вот уже профессор Тао пригласил раскрасневшуюся Кхиру, а сидевший подле Брендона Риан Доэрти хлопнул ладонью по столу – и над танцующими взлетел золотистый вихрь пыльцы, тут же превратившийся в бабочек и вьюном закрутившийся под свечными блюдами. А когда бабочки вновь рассыпались в пыльцу, вышла Феруза Аль-Хорезми, улыбнулась, подбросила в воздух семь шелковых платков, и они танцевали в воздухе, словно удивительной красоты птицы, и от этого становилось тепло внутри, как бывает перед очагом или на закате.