Книга В одном чёрном-чёрном сборнике…, страница 120 – Влада Ольховская, Олег Моисеев, Оксана Заугольная, и др.

Покойники Соннова больше всего донимали. Он ведь их закапывал… Говорили ещё, что на войне он многих убил ни за что, лишнюю жестокость проявлял. Вот они с него и спрашивали: «Зачем, – говорят, – под землю нас спрятал, по какому праву?» И в половые доски снизу ломятся. Соннову, понятное дело, страшно, хватается за ружьё и начинает палить. У него в кухне пол был как решето. Я сам видел.

Уходили покойники, только когда появлялся чёрт. Он их назад под землю загонял. Потом садился на печь по-хозяйски, ногами болтал, смеялся над Сонновым, хвостом печную заслонку двигал. С этим чёртом Соннов подолгу разговаривал. Хвостатый Гришу как бы гипнотизировать начал, предлагал разное… Обещал открыть тайное, обещал, что Гриша не умрёт. А на тот свет ему очень не хотелось, видимо, много врагов себе там нажил. Впрочем, как бы ни искушал чёрт Соннова, тот галлюцинации не поддавался. В один из таких визитов снёс полтрубы из ружья. Потом ходил по всей деревне, глину просил, чтобы замазать.

В то лето, когда мой отец утонул, Гриша Соннов пил каждый день, начинал утро с бутылки. Но отца закопал трезвым, лопата в руках дрожала. Соннов его уважал по-своему, больше из деревенских с ним никто не общался. И вот после похорон отца Гришу переклинило. Он решил завязать. Насовсем, серьёзно так решил. Вылил и выбросил всё, что у него дома могло гореть, и заперся в бане. Не просто заперся – окна и дверь заколотил. В угол распятье повесил и стал ждать.

Ждал три дня и две ночи. На третью они за ним пришли. Мы рядом жили и слышали, как он кричал и бился в бане. Я никогда не думал, что человек может так кричать. Вопли длились всю ночь, Соннов просил о помощи, но никто к нему не пошёл. Говорили: «Это опасно, он сейчас наброситься может».

Тут Никита прервал свой рассказ. Он покосился на окно, к которому я сидел спиной. Я обернулся. На улице стемнело, по тротуару прошли пешеходы, пустая перекопанная клумба напоминала свежую могилу.

— Что там? – спросил я, пиво слабо действовало.

— Показалось, – ответил Щукин загадочно и продолжил. – Мучения Соннова продолжались несколько ночей. Днём всё было тихо, а к полуночи, как по расписанию, начинались крики и мольбы, – Щукин снова помолчал, собираясь с мыслями. – Я всегда был любопытным, ты помнишь, наверное, что мы все стройки и заброшки в детстве облазили?

— Конечно, помню! – воодушевился я.

— Ну вот. После очередной мучительной ночи Соннова мне стало любопытно посмотреть, что же у него там происходит. Окно бани он снаружи заколотил доской, но щёлочка оставалась. Я был уверен, что днём Гриша лежит в забытьи и меня не заметит.

Под вечер я прокрался к его огороду, перемахнул через забор и пошёл к бане так, чтобы с улицы меня никто не видел. Двор был в запустении. Курятник разграбили лисы, грядки заросли сорняками, сараи почернели и грозились рухнуть, по земле были раскиданы какие-то тряпки и мусор. Подойдя к бане, я увидел, что дверь едва держалась на петлях – так сильно Соннов колотился в неё ночью. Я обогнул баню и обрадовался: щель для осмотра действительно была. Притоптав куст крапивы, я осторожно заглянул внутрь.

Поначалу глаза, привыкшие к свету, не могли ничего различить, но постепенно я освоился и увидел железную печь с оторванной трубой, перевёрнутую скамейку, раскиданные по полу ковши и вёдра. Соннова нигде не было. Я заглянул в предбанник. Там тоже погром, но Соннова нет. И тогда я догадался, что нужно посмотреть в другой угол бани, находящийся за печью, где обычно находится полог. Я снова перелез кусты крапивы, обжигая руки, и попытался заглянуть через узкую щёлку в угол за печью.