Книга Этот мир не для нежных, страница 59 – Евгения Райнеш

Но Лив каждый раз, возвращаясь домой, закрывала плотно дверь в реальный мир, и оставалась наедине с тем, кого никогда не было и не будет. Это был её символ. Неугасающий, вечный, потому что нельзя осуществить несуществующее.

Больше у Лив никогда никого не было. Зачем?

* * *

Лес пугал своей тишиной. «Сколько времени нужно прожить здесь, чтобы перестать пугаться каждого шороха? — подумала Лив, и сама себе же ответила:

— Нужно родиться тут.

Очевидно, последнюю фразу она сказала вслух, потому что Геннадий Леонтьевич подхватил её:

— Ты права, птица. Здесь стоит родиться.

— Я не это имела в виду, — Лив внимательно смотрела под ноги, чтобы не перецепиться через один из корней, торчащий самым коварным образом из лиственного ковра. Это было очень актуально ещё и потому, что на ногах у неё были жуткие войлочные валенки, которые не без скупердяйского сомнения ей отдал изобретатель из своих более, чем скромных запасов.

— Но почему стоит именно здесь?

— Корни. Я тебе уже говорил об этом, но ты опять, как всегда, забыла. Ничто не заменит ощущение сопричастности к корням, обвивающим сердце земли. Люди называют такие места «сильными». Иногда — намоленными. Их мало, и на самом деле они вовсе не там, где принято считать. И не то, что них думают. Но места силы есть, и там, где они находятся, можно осуществить несуществующее.

Изобретатель бежал впереди Лив, продираясь через густые заросли кустарников, затемнёнными высокими густыми кронами где-то на невероятной высоте, с прытью, нехарактерной для его возраста. Он всё время бормотал по своей неизменной привычке что-то вроде:

— Все происходит единовременно. Когда человек вывернется во Вселенную, он обретёт свое я. Рождение — это выворачивание из чрева, приобретение другого пространства. Бутон раскрывается через выворачивание, обретает жизнь в другой реальности. Подумай, птица, как из куколки выворачивается бабочка. Поменяй внутреннее и внешнее — не станет времени. Внутреннее — это солнце, внешнее — сердце.

На самом деле, Лив уже не удивлялась той абракадабре, которая, словно не могла удержаться в изобретателе, с такой страстью рвалась наружу. Она удивилась изначально, когда он согласился пойти с ней на поиски Саввы.

— Идти туда, — он махнул рукой в окно, но девушка поняла, что идти нужно дальше, в глубь. — К основам идти. У меня есть одна мысль, где он может быть.

Он секунду подумал:

— Нет, скорее две мысли.

Потом подумал ещё немного и произнёс уже несколько растерянно и даже обиженно:

— Вообще-то, уже три. Да чтоб тебя! Они размножаются, как кролики, эти мысли. Уже пять... Придётся мне идти с тобой, птица.

Он посмотрел на Лив с необъяснимой злостью.

— Я не хотел, и просто вне себя от огорчения, но мне придётся. Зачем ты только залетела в наши края, такая красивая и глупая?

Поэтому теперь он бежал впереди Оливии, так прытко, словно они не продирались нехожеными тропами, а гуляли по вечернему проспекту. Пока изобретатель, размахивая руками, умудрялся ещё по привычке что-то бормотать себе под нос, Лив, которой надоело всего бояться и вслушиваться в это монотонное чревовещание, почему-то вспоминала Савву. Ей пришло в голову, что она совершенно не знает, какого цвета у него глаза, и вообще — он блондин или брюнет? Не обращала на него никакого внимания, он был как тень. Только врезался в память, казалось, навсегда его твердый голос: «Я — жертва». Голос, наполненный такой силой и достоинством, что вдруг Лив поняла: наверняка, не забудет его до конца своей жизни. Нет, ну надо же... Служение. О чем он говорил с Миней на краю поселка? Может, тогда уже пытался её спасти?