Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 167 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

— Было честью работать с тобой, командир, — сказал он.

Я кивнул. Слова опять застряли где-то между глоткой и языком.

Алиса уходила с медиками, которые уже грузили раненых на каталки. Она обернулась у входа в терминал. Посмотрела на меня. Не улыбнулась, но в её глазах что-то изменилось. Контракт «Омега» больше не существовал. Она кивнула мне, одним коротким движением, и исчезла в белых коридорах терминала, свободная.

Док шёл за ней, придерживая носилки с парнем, которому мы вдвоём спасли жизнь на полу трясущегося конвертоплана, грязными пальцами и хирургической трубкой, и Док обернулся и показал мне большой палец, и его широкое лицо расплылось в ухмылке, которая говорила: «Мы оба знаем, что это было дерьмо, но мы справились».

Васька Кот выбрался из конвертоплана последним. Дошёл до белого бетона терминала, рухнул на колени и поцеловал пол. Второй раз за день. В этот раз пол был стерильным, и слёзы Кота падали на поверхность аккуратными прозрачными каплями, совсем не похожими на те грязные, обильные, некрасивые рыдания на взлётной площадке.

Гриша ждал у входа в лифтовой терминал. Майор Григорий Епифанов, в полевой форме, с нашивками «Восток-4», с усталым лицом.

— Рома, — сказал он, и в его голосе было что-то, чему я не мог подобрать названия. Облегчение? Злость? Уважение? Всё сразу?

Я посмотрел вниз.

Шнурок сидел у моих ног. Маленький серо-зелёный троодон, с бурыми пятнами засохшей крови на морде. Он жался к ноге «Трактора», прижимаясь всем телом к бронепластине голени, и тихо, жалобно пищал, и его жёлтые глаза смотрели на меня снизу вверх с тем выражением, которое бывает только у существ, привязанных к тебе настолько, что разлука для них равна смерти.

Карантин. Биологические объекты Терра-Прайм не подлежат транспортировке на Землю. Параграф 7, подпункт 3, протокол межпланетного карантинного контроля.

Я знал это с самого начала. Знал, когда подбирал его в свинцовом ящике лаборатории мародёров. Знал, когда кормил крекером с «говяжьей» пастой. Знал, когда он вцепился в икру Киры, защищая вожака.

Я присел. Колено «Трактора» скрипнуло, протяжно, жалобно, в унисон с писком Шнурка. Погладил его по загривку. Пальцы прошлись по мелким, тёплым чешуйкам, по жёсткому гребешку на затылке, и Шнурок ткнулся мокрым носом мне в ладонь и лизнул шершавым языком.

— Присмотри за ним, Гриша. — Мой голос оказался хриплым. Наверное, от пороховой гари. Или от пыли. Или ещё от чего-то, чему я не собирался давать название. — Он лучше многих людей. Жрёт сухпайки, чует мины.

Гриша усмехнулся. Негромко, устало.

— Будет сыном полка на «Четвёрке». Сержантом сделаю. — Он присел, протянул руку. Шнурок обнюхал его пальцы, фыркнул, но не отпрянул. — Двигай, Рома. Лифт ждать не будет.

Я встал. Отвернулся. Сделал шаг к лифтовому терминалу. Потом ещё один.

Не оглядывался.

Потому что сапёры не оглядываются.

* * *

Темнота. Ощущение падения, долгого, мягкого, бесконечного, как падаешь во сне, когда знаешь, что внизу нет дна, и от этого знания должно быть страшно, но почему-то не страшно, потому что падение и есть покой.

Потом звук. Шипение. Механическое, медицинское, знакомое.

Крышка капсулы поднялась с пневматическим вздохом, и свет ударил по глазам, резкий, неоновый, белый, совершенно не похожий на густое жёлтое солнце Терра-Прайм. Я зажмурился. Открыл глаза снова. Зажмурился опять.