Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 140 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

В его позвоночник и основание черепа вросли толстые, пульсирующие кабели Улья, багровые, влажно блестящие. Они тянулись за ним по земле длинным живым шлейфом, и в местах, где кабели касались бетона, поверхность чернела, покрываясь мицелием на глазах, как покрывается инеем стекло на морозе.

Нулевой Оператор.

Пастырь.

Я видел его второй раз. Первый был на «Четвёрке», размытый силуэт в стелс-вертолёте, сбрасывающий Гризли с шасси. Тогда он казался далёким, абстрактным, персонажем чужой истории.

Сейчас он стоял в тридцати метрах от меня, и от его присутствия воздух в ангаре стал тяжелее. Физически тяжелее, как тяжелеет воздух перед грозой, когда давление падает и уши закладывает.

Пастырь не достал оружие. Оно ему было не нужно. Он сделал шаг в ангар, переступив через обломок стальной створки, и протянул бледную руку к лежащей туше «Тарана». Длинные пальцы, серые, с чёрными венами, проступавшими под кожей, как корни под почвой, потянулись к обугленному затылку мёртвого ящера.

С кабелей Пастыря сорвалась искра. Багровая, яркая, живая. Она перескочила с его ладони на затылок мёртвого динозавра и исчезла в обугленной плоти.

Секунда тишины.

Потом чёрные нити мицелия хлынули из точки контакта, как хлещет кровь из перерезанной артерии. Тонкие, быстрые, они впивались в мёртвую плоть, проникали в сгоревшие мышцы, обвивали сломанные кости.

Биомасса разрасталась на глазах, затягивая обугленные участки свежей чёрной тканью, стягивая переломы, заменяя уничтоженную током нервную систему собственной сетью.

Я смотрел на это и понимал, что вижу невозможное. Мёртвое тело, в котором электричество выжгло всё живое до последней клетки, оживало. Грибница Улья заменяла нервы, мышцы, сухожилия, превращая тушу в оболочку, в панцирь, управляемый не мозгом, а мицелием. Гигантская мясная марионетка, в которой не осталось ничего от живого существа, кроме формы.

«Таран» издал звук. Синтетический, дребезжащий, вибрирующий хрип, исходивший не из гортани, а из грудной клетки, из сотен чёрных нитей, которые вибрировали на частоте, от которой по спине побежали мурашки.

Он начал подниматься.

Передние лапы, обвитые чёрной грибницей, впились когтями в сломанные решётки. Задние упёрлись в бетон. Огромное тело, обугленное, дымящееся, с трещинами в костяной броне, из которых сочилась чёрная жидкость, поднималось с пола, ломая обломки ворот, и каждое движение сопровождалось хрустом собственных костей, которые грибница использовала как каркас, не заботясь о том, что они сломаны.

Пастырь поднял пустые чёрные глаза.

Посмотрел на меня. Через тридцать метров ангара, через пар и дым, через мигающий свет умирающих ламп. Посмотрел прямо в визор «Трактора», и в этом взгляде, безэмоциональном, мёртвом, нечеловеческом, я прочитал ровно одно.

Терпение.

Ему было некуда торопиться. Он был частью планеты, и планета никуда не денется, и мы никуда не денемся, и бункер никуда не денется. Рано или поздно.

— ЖМИ!!! — заорал я, и голос, усиленный динамиками «Трактора», загрохотал по ангару, ударившись о стены, потолок, о бронированную тушу воскрешённого ящера.

Я подскочил к Сашке, который не мог справиться в рубильком сам. Надавил. И тот поддался. Вместе мы рванули рубильник вниз.