Книга Душа, страница 46 – Алиса Селезнёва

— Я не читала, – пришлось признаться мне. Голос звучал хрипло: в горле пересохло. От волнения я начала кашлять. – Папа попросил меня показать город одному нашему знакомому с дачи. Его зовут Вова Стариков. Мы просто сходили в кино и в музей. Я не сказала вчера, потому что…

— Потому что что? – напирал он.

— Потому что испугалась, что ты обидишься. Ничего не было. Я клянусь: ничего не было.

— Не было – сказала бы сразу. А ты обманула. Я к тебе прикоснуться лишний раз боялся. Ценил то, что ты чистая. А видишь, как вышло. К другому , значит, это не относится.

Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Назревала буря, и у меня не возникало идей, как спастись от неё.

— Кто тебе сказал? Бурунова? Костя? Или Князева?

Он не ответил. Я прикусила костяшку на левой руке. Слёз не было. Только разочарование.

— Нет, мне всё же интересно. Почему ты веришь этому человеку больше, чем мне? – Сердце переполняла злость, к которой секундой позже добавилась боль. Они сплелись воедино и не хотели слушать разум. Я повысила голос. Эмоции зашкаливали, и мне было плевать, что у меня закончились аргументы.

— Уходи, – Ромка произнёс это слово громко и отчётливо, а потом отвернулся и пошёл к дверям своей комнаты. На секунду я оторопела, потому что ждала чего угодно: криков, оскорблений, упрёков, но только не страшного «Уходи…»

— Я… Ты должен мне верить.

— Уходи, – так же тихо повторил он, – и дверь за собой захлопни.

Я не стала спорить. Натянула ботинки, схватила с вешалки пуховик и выбежала в подъезд на площадку. Знаете, в Соединённых штатах Америки, когда человек поступает в больницу, его всегда просят оценить уровень боли по шкале от единицы до десяти. В тот день я поставила девятку.

Бежала домой пулей, плакать себе не разрешала, дорогу почти не видела и всё время мыслями возвращалась к нашему разговору в прихожей. Это самое «Уходи» казалось мне началом конца. Долгого и мучительного.

Папа с работы ещё не вернулся. В сердцах я даже обрадовалась этому. Боялась, что начну обвинять его в нашем с Ромкой разрыве. Мне нужен был кто-то виноватый. А ещё хотелось хоть чем-нибудь занять голову. Не думать, не чувствовать, не жить… Разложив по кровати учебники, я с остервенением начала повторять то, что и так знала. Даже сделала домашнее задание по математике, которое бы всё равно проверять не стали.

На вокзал меня отвёз папа. Я молчала, он ‒ тоже. Может, и догадывался о моём состоянии, но в душу лезть не хотел. Просто закинул сумку на полку и, поцеловав в макушку, пожелал удачи.

Конкурс прошёл плохо. Призовое место я не заняла, но меня впервые в жизни это не волновало. «Уходи» не просто сводило с ума, оно выворачивало внутренности наизнанку. Лидия Семёновна что-то говорила и говорила, а я, уронив голову на руки, смотрела на движущиеся деревья за окном. Домой не хотелось: легче мне не стало.

Приехали мы рано – около половины шестого. На перроне нас, естественно, встречал папа. Ромки не было. Я смахнула слёзы и отвернулась. Глупость какая: а с чего это он должен был быть здесь? Мы же в ссоре и, скорее всего, расстались. Папа обнял меня за плечи, а потом мы втроём сели в машину.

— Не спрашивай пока ничего, ладно, – зашептала я ему в ухо. – Потом, когда высплюсь.

Он пожал плечами:

— Как только у тебя появится желание, я сразу тебя выслушаю.