Книга После развода. Ты мне нужна, страница 9 – Анастасия Петрова

— Ты не в себе, — наконец выдавливает он. — Гормоны. Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я понимаю каждое слово. Уходи, Павел.

— Я не оставлю тебя одну в таком состоянии.

— Я не одна. У меня есть я. И это сейчас самый главный человек в моей жизни. Уходи. Обсудим все, когда ты остынешь и поймешь, что только что натворил.

Я поворачиваюсь к нему спиной, демонстративно беря со стола недорезанный помидор и нож. Рука дрожит, но я сжимаю рукоятку так, что костяшки белеют.

Я чувствую его взгляд у себя в затылке. Тяжелый, яростный, неверующий.

Потом раздаются шаги. Он резко разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что дребезжат стекла в буфете.

Только тогда я позволяю себе выдохнуть. И заплакать. Не от жалости к себе, а от дикой, всепоглощающей ярости, которая вырывается наружу жгучими, солеными слезами.

Ступеньки скрипят. На кухню робко входит Полина. Ее глаза огромные от страха и слез.

— Мама?.. Вы с папой теперь ненавидите друг друга?

Я опускаю нож, вытираю лицо тыльной стороной ладони и открываю ей объятия. Она прибегает и прижимается ко мне, вся напряженная.

— Нет, детка. Мы не ненавидим друг друга. Мы… сильно обидели друг друга. И сейчас нам очень больно. И поэтому мы злимся. Но мы оба любим тебя и мальчиков. И этого малыша, — я глажу живот. — Просто иногда любви недостаточно, чтобы жить вместе. Понимаешь?

Она молча кивает, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Он правда не вернется?

Я закрываю глаза, чувствуя, как по моей душе снова ползет трещина. Но на этот раз я не даю ей разломить меня надвое.

— Нет, солнышко. Не вернется. Но он всегда будет твоим папой. И мы постараемся быть для вас хорошими родителями. Просто… отдельно.

И произнося это вслух, я понимаю, что это и есть та самая правда, которую я так долго искала. Горькая, неудобная, болезненная. Но единственно верная.

Не «поженимся». Не «вернемся».

А «отдельно».

Кирилл спускается по лестнице неспешно, его шаги глухо отдаются в тишине нашего, вдруг ставшего таким чужим, дома. Он ловит мой взгляд и замирает на полпути, опираясь лбом о прохладное дерево перил. Взгляд его мечется куда-то наверх, в сторону комнат, и тогда он, понижая голос до шепота, бросает в пространство:

— Я слышал, что приходил отец, ма.

Этот шепот кажется таким конспиративным, таким неестественным для нашего всегда шумного жилища, что у меня внутри все сжимается в холодный комок.

— Мам, — продолжает он, и в его голосе звучит неподдельная, почти взрослая серьезность. — Я на твоей стороне. И Матвей тоже. Но… — Сын нервно закусывает губу, и я буквально физически ощущаю, как он подбирает слова, которые должны ранить как можно меньше. Они все равно ранят. — Мы очень хотим поехать с папой на горнолыжку. Я так давно мечтаю встать на сноуборд.

Мои собственные, припасенные на такой случай аргументы, что я тоже могу их свозить, что мы как-нибудь съездим, рассыпаются в прах, даже не сформировавшись в слова.

Какой в них смысл?

Во-первых, я ненавижу зимние виды спорта всем сердцем, это его территория, территория их отца.

А во-вторых… Я кладу руку на едва округлившийся, но уже такой требовательный живот. Любое движение дается мне с трудом, каждый шаг отзывается тянущей тяжестью внизу живота. Этот крошечный человечек внутри уже вовсю давит на диафрагму, заставляя меня ловить воздух короткими, прерывистыми глотками. Мне просто хочется лежать и не двигаться, зарывшись в одеяло, как в кокон.