Книга Убрать ИИ проповедника, страница 47 – Лиза Гамаус

«Стеша» — появилось на табло.

Эдвард, ошеломлённый открытием в своём внешнем облике и одновременно довольный тем, что его оценили где-то там, в кулуарах заведения, приготовился слушать, предварительно надев на себя маску равнодушия и непоколебимости. Что он мог услышать от ещё одной дилетантки, разве что наивные неотработанные нотки, присущие выступлениям работниц в заводских клубах самодеятельности, знакомые со времён юности. Как они тогда все любили Есенина в СССР! Позже Вознесенского, Евтушенко, кто-то с ума сходил по Рождественскому.

Стеша тоже сделала паузу и дождалась внимания. Потом прищурилась немного и как-то своеобразно скрестила руки на груди. Муслим уставился на неё сверлящими чёрными глазами. Казалось, что он ждал чего-то важного, потому что немного наклонил корпус вперёд и плотно сомкнул губы. Эдвард бросил взгляд на Марго, но она была сама безмятежность. Уж кто-кто, а она понимала в том, как надо читать стихи, чтобы захватывало дух и оставалось долгое послевкусие.

Гляжу на будущность с боязнью,

Гляжу на прошлое с тоской

И, как преступник перед казнью,

Ищу кругом души родной;

Придёт ли вестник избавленья

Открыть мне жизни назначенье,

Цель упований и страстей,

Поведать — что мне бог готовил,

Зачем так горько прекословил

Надеждам юности моей.

Земле я отдал дань земную

Любви, надежд, добра и зла;

Начать готов я жизнь другую,

Молчу и жду: пора пришла;

Я в мире не оставлю брата,

И тьмой и холодом объята

Душа усталая моя;

Как ранний плод, лишённый сока,

Она увяла в бурях рока

Под знойным солнцем бытия.

Эдвард не понял, что это было. Как будто он шёл по узкой улочке на окраине фабричного городка и упёрся в резные ворота мраморного особняка со светящимися окнами. Лермонтов?! Давно забытый! А какой тягучий и щемящий! И что это за интонации у Стеши, и разве у неё такой пронзающий насквозь голос? Это Стешин голос? Как это? Это вообще она? Всё сжалось внутри от трепета перед гением — «Придёт ли вестник избавленья Открыть мне жизни назначенье». Можно ли лучше сказать о том, что у него внутри? Даже Марго была приятно удивлена — она вся светилась и улыбалась. Интересно, кому? Себе или Стеше? Своим мыслям, радости от Стешиного исполнения, возможно, ещё чему-то. Муслим смотрел влажными глазами. Его тоже пробрало. Как такое могло быть? Какая-то старушка прочитала Лермонтова лучше, чем многие профи актёрского мастерства, которых он слышал! Это всё условно, конечно, кто как читает и насколько лучше, но сила воздействия от Стешиного чтения была не шуточной.

«Лидер» — высветилось на экране.

Эдвард обожал процедуры в биотроне. Он лежал на жёстком матраце на деревянной полке в огромном золотом шаре, а с противоположной стороны от полки ставили проросшие растения: пшеницу, кукурузу, горох, ещё какие-то другие. Плотно закрывали дверь, и он там оставался на ночь. Это было лучшее воплощение теории управления полем, над которой не одно десятилетие работал в России китайский врач-генетик Цзян Кэньчжен.

Очень возможно, что точно этот биотрон, в котором молодел, умнел и хорошел Эдвард, был значительно доработан, а, самое главное, «материализован» в золоте, что самому изобретателю могло только приходить в фантастических видениях или сновидениях. Заходить в биотрон рекомендовалось только с добрыми мыслями и намерениями. В основном, они такие у Эдварда и были, если исключить тревожные мысли о задании, за которое он и Марго получат свободу.