Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 9 – Елена Валерьева

Он.

Сжимаю руль так, что костяшки белеют. Платиновое кольцо впивается в соседний палец — больно. Хорошо. Больно — значит, я еще жива.

Мыслей нет. Только картинки. Как в плохом кино с плохим монтажом.

Вот мы с ним на свадьбе. Я в белом платье с корсетом, он в форме — тогда он еще работал в прокуратуре. Он смотрит на меня и говорит: «Ты моя судьба». Я верю. Я всегда верила.

Вот первая беременность. Я боюсь, что будет выкидыш. Он гладит мой живот и говорит: «Ничего не бойся. Я рядом». Вера рождается с криком, красная, сморщенная. Он берет её на руки и… я вижу это сейчас, так отчетливо — легкое разочарование в глазах. Доля секунды. Он быстро улыбается, целует меня в лоб, говорит: «Здорово, Ир. Молодец».

Но я видела.

Вот вторая. Надя. Он уже не берет её на руки сразу. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди. Потом подходит. Берет. Улыбается. «Красивая». Одно слово. Не «молодец».

Вот третья. Люба. Он не приезжает в роддом. Говорит, что важная встреча. Я рожаю одна. Плачу в подушку, чтобы медсестры не слышали. Потом он приходит. С цветами. С улыбкой. «Три дочери, Ир. Богатый отец. Приданое разорит меня». Шутка. Должна быть смешной.

Мне не смешно.

Вот ЭКО. Иглы. Гормоны. Отеки. Депрессия. Четыре раза. Он сидит в коридоре клиники, листает телефон. Не заходит ко мне. Говорит: «Я верю в тебя». Не в «нас». В «тебя».

Вот сегодня. 18:47.

Поворачиваю голову и смотрю на телефон. Беру его. Переворачиваю.

Сообщений больше нет. Только та фотография. Только те слова.

Увеличиваю её. Смотрю на его лицо. Он счастлив. Я знаю это выражение. Уголки губ чуть приподняты, глаза сужены, морщинки у висков — он смеется настоящим смехом, не дежурным. С ней он смеется настоящим.

Когда он в последний раз так смеялся со мной?

Не помню.

Может, на дне рождения Веры, когда она дунула на свечи и у нее слюни полетели. Мы смеялись все. Я, он, девочки. Даже кот Барсик, казалось, улыбался.

Это было три года назад.

Смотрю на её живот. Аккуратный, круглый, гордый. Сколько месяцев? Пять? Шесть? Значит, она забеременела, когда мы делали последнее ЭКО. Когда я лежала с температурой после подсадки эмбриона и молилась всем богам, чтобы на этот раз получилось.

А он в это время…

Не надо. Не думать.

Чувствую тошноту. Резкую, подкатывающую к горлу. Открываю дверь, вываливаюсь наружу. Холодный воздух бьет в лицо. Сентябрь. Уже темно. Фонари горят желтым. Мои черные туфли ступают на гравий обочины. Нагибаюсь. Меня рвет. Пустым желудком, желчью, всем, что во мне есть.

Когда спазм проходит, выпрямляюсь. Вытираю рот тыльной стороной ладони. Смотрю на небо.

Звезды. Их много. В городе их обычно не видно, но сегодня почему-то видно. Смотрю на них и думаю: «Где-то там есть жизнь? Где-то там кому-то еще больно? Или только мне?»

Глупо.

Сажусь обратно в машину. Закрываю дверь. В машине тепло, пахнет кофе и ванилью — Люба пролила на сиденье свой йогурт вчера, я не успела убрать. Запах детства. Запах дома.

Моего дома.

Который, оказывается, был не моим.

Беру телефон. Набираю номер Святослава.

Не знаю, зачем. Чтобы спросить? Чтобы кричать? Чтобы услышать его голос — тот самый, которым он смеялся с ней?

Гудки. Один. Два. Три.

— Ир? — его голос. Спокойный. Домашний. — Я как раз собирался выезжать. Что-то случилось?