Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 37 – Елена Валерьева

— Всегда, — сказала Марина. — Ты же знаешь.

Они сидели на кухне до полуночи. Пили чай, ели пирог, молчали. Иногда молчание — лучшее лекарство.

Когда Марина уходила, Анастасия обняла её. Крепко, по-настоящему.

— Ты — моя настоящая подруга, — сказала она. — Единственная.

— Я знаю, — ответила Марина. — И никогда не предам.

Она ушла. Анастасия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной, сползла на пол.

Погладила живот.

— Мы справимся, малыш, — сказала она. — У нас есть пирог. И есть Марина. Этого достаточно.

Ребенок пинался. Соглашался.

За окном кружились красные листья. Сентябрь заканчивался.

Начиналась осень.

Питерский вокзал встретил Анастасию привычным холодом и запахом кофе из автомата. Она вышла из поезда, держась за живот, — поездка в плацкарте вымотала её. Ребенок пинался всю дорогу, будто чувствовал, что происходит что-то важное.

Мама стояла на перроне. Старая, седая, в старом пальто, с авоськой в руке. Она не махала, не кричала. Просто стояла и смотрела.

Анастасия подошла к ней. Остановилась.

— Здравствуй, мам, — сказала она.

— Здравствуй, дочка, — ответила мама.

Они стояли и смотрели друг на друга. Между ними — два года разлуки, море обид, океан невысказанных слов.

— Я дура, мам, — сказала Анастасия.

— Дура, — согласилась мама. — Но не навсегда. Будешь умнее.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что у тебя будет дочь, — сказала мама. — Дочь делает женщину умнее. Учишься на своих ошибках, чтобы её уберечь.

— У меня сын, — сказала Анастасия. — Мальчик.

Мама посмотрела на её живот. Потом на лицо.

— Мальчик — это тоже хорошо, — сказала она. — Мальчика надо учить уважать женщин. И не повторять ошибок отца.

Анастасия заплакала. Слезы текли по щекам, и она не вытирала их.

— Мам, — сказала она. — Я так скучала.

— Я тоже, дочка. Я тоже.

Они обнялись. Прямо на перроне, среди спешащих пассажиров, среди чемоданов и объявлений о прибытии поездов.

— Поехали домой, — сказала мама. — Я пирог испекла. С яблоками.

— Ты помнишь, что я люблю яблочный?

— Всё помню, Настя. Всё.

Они пошли к выходу. Мама взяла чемодан — Анастасия хотела забрать, но мама отмахнулась: «Ты беременная, не геройствуй».

В автобусе они сидели рядом. Анастасия смотрела в окно на питерские улицы — мокрые, серые, знакомые до боли. На Невский, на каналы, на мосты. Город, который она когда-то предала ради Москвы.

— Ты простишь меня? — спросила она.

— За что? — удивилась мама.

— За то, что уехала. За то, что не звонила. За то, что стыдилась тебя. Нашей квартиры. Нашей жизни.

Мама помолчала. Потом сказала:

— Я не сердилась, Настя. Я ждала. Ждала, когда ты вернешься. Знала, что вернешься. Рано или поздно.

— Откуда ты знала?

— Потому что я — твоя мать, — сказала она просто. — Матери всё знают.

Они ехали в хрущевку на окраине. В лифте пахло кислой капустой и кошками. Стены подъезда были расписаны граффити. Анастасия смотрела на эти стены и улыбалась. Дом. Настоящий дом.

Мама открыла дверь. В квартире пахло пирогами и старыми вещами.

— Проходи, — сказала мама. — Чай будешь?

— Буду, — сказала Анастасия.

Она зашла. Поставила чемодан. Сняла пальто.

И вдруг почувствовала, что ребенок затих. Перестал пинаться. Успокоился.

— Он чувствует, что мы дома, — сказала она маме.