Книга Измена. Вера, Надежда, Любовь, страница 24 – Елена Валерьева

Пока мама говорила с тетей Лидой, Вера сидела в соседней комнате с сестрами и думала.

Надя рисовала. Люба смотрела мультики. А Вера думала.

Она думала о том, что папа больше не будет с ними жить. Что у него будет другой ребенок. Что мама будет одна. Что она, Вера, теперь — старшая женщина в доме.

Это пугало. Но Вера не показывала страха. Она вообще никому не показывала, что чувствует. Слишком много людей вокруг и так страдали. Не нужно их грузить своими проблемами.

— Вера, — сказала Надя, отрываясь от рисунка. — А папа теперь будет жить с той тетей?

Вера вздрогнула.

— Откуда ты знаешь про ту тетю?

— Я слышала, — Надя пожала плечами. — Вчера. Мама говорила папе. Я не спала.

Вера посмотрела на сестру. Шесть лет. А уже подслушивает. Учится у старших.

— Не знаю, — ответила Вера. — Может быть. А может, нет.

— А если нет, то где он будет жить?

— Один. Или с бабушкой. Или в деревне.

— А мы к нему поедем?

Вера задумалась. Хороший вопрос. И страшный.

— Не знаю, Надь. Мы еще не решили.

— А ты реши, — сказала Надя серьезно. — Ты же старшая.

Вера сжала кулаки. Ей захотелось закричать: «Я не хочу быть старшей! Мне десять лет! Я хочу играть, а не решать, где будет жить наш папа!»

Но она не закричала. Вместо этого она улыбнулась и погладила Надю по голове.

— Я решу, — сказала она. — Обещаю.

Надя кивнула и вернулась к рисунку. Она рисовала дом. Большой, с садом, с пятью человечками. Мама, папа, Вера, Надя, Люба. И еще один — маленький, в животе у мамы.

— Кто это? — спросила Вера, показывая на шестого человечка.

— А это тот, который родится, — сказала Надя. — Я не знаю, мальчик или девочка, но он будет. И он будет жить с нами.

Вера посмотрела на рисунок. Шесть человечков. Их шестеро.

Но папа, наверное, уже не входит в эту цифру.

Она взяла карандаш и закрасила папину фигурку. Сделала её серой. Невидимой.

Надя посмотрела, нахмурилась, но ничего не сказала.

Девочки понимали друг друга без слов.

Они уехали в 6:40.

Я стоял на крыльце босиком, смотрел, как черный «Мерседес» выезжает за ворота, и чувствовал, как что-то во мне обрывается. Не сердце. Что-то глубже. Корень. Тот самый корень, который держал меня в этой жизни.

Я прожил с Ириной двадцать лет. Двадцать лет. Это больше, чем половина моей жизни. Она была со мной, когда я был никем — бедным студентом юрфака, живущим в общаге на стипендию. Она верила в меня, когда я сам в себя не верил. Она стояла за моей спиной, когда я строил бизнес. Она рожала моих детей — кричала, плакала, но рожала.

А я предал её.

Не вчера. Не тогда, когда сделал ребенка Анастасии. Я предавал её каждый день, каждую минуту, каждую секунду, когда выбирал не её. Когда думал о сыне больше, чем о дочерях. Когда позволял себе мечтать о другой жизни.

Я захожу в дом. Он пустой. Не потому, что нет вещей. Вещи есть — детские игрушки, книги, её платье на спинке стула. Пустота внутри. Гулкая, страшная.

Иду на кухню. На столе — тарелка с недоеденными макаронами. Вера не любит, когда они остывают. Я смотрю на эту тарелку и вспоминаю, как она вчера сидела здесь, маленькая, серьезная, смотрела на меня своими серыми глазами. Она знала. Она всегда знала больше, чем говорила.

Телефон звонит. Анастасия. Десятый раз за утро.