Книга Развод. Любовь на перекрёстке судьбы, страница 21 – Анна Эдельвейс

Вся сжалась, услышав голос Виктора:

— Здравствуйте, тётушка.

— Ойц, таки если я тебя случайно приняла за приличного человека, так ты можешь говорить мине здрасьте?

— Позовите Лену.

— Какой тут мой выгодный интерес?

— Вы не ответили, Лена у вас дома?

— На, подержи мой фартук.

— Зачем.

— Не хочу чтоб кровь такого поца как ты запачкала мой фартук, когда я тебя скалкой бить буду.

— Да что же это такое! — чувствовалось по голосу, Виктор сердился.

А зря. Тётя только набирала обороты “гостеприимства”. Я, сжавшись в комок, услышала, как Виктор рыкнул:

— Где Лена?

— Где Лена? Ты ещё спроси где моя молодость.

— Послушайте, тётя Майя. Вы же были замужем. Ну, всякое бывает. Знаете, как трудно сохранить семью. Позовите жену.

— Ты серьёзно, мальчик, решил напомнить мне за печаль? За нахрена мне была бы нужна семья, где муж любил кого то кроме меня?

— Я слышал, не моё конечно дело, но отец Лены погуливал. И вы его простили.

— Я? Простила? А ты слышал, как он кончил?

— Что? О чём вы?

— Папашка Лены вытворил страшное. Взял и помер посреди полного здоровья. Догулялся.

— Как он вас терпел?

— Ойц, щас расскажу. Я же молилась всю свою одесскую юность за хорошего мужа. А Ленкин папа не молился. Вот и получил меня. Говорю же, дурак был.

— Вас же не заткнуть.

— Ой, вэй! Таки мой муж пару раз пытался со мной не разговаривать. Я сразу понимала, он закрыл свой неправильный рот чтоб слушать меня. И попробовал бы он пропустить хоть одно моё слово!

— Тётя Майя, вы не понимаете меня.

— Тю. Это чего вдруг?

— Слишком много говорите. Причём одно и то же.

— Таки кто тебе виноват, что тебе два раза повторять надо.

— Я хочу поговорить с женой.

— Лена спит, наплакалась, будить не буду.

— Передайте ей, пусть одумается и возвращается.

— Нахрена, стесняюсь спросить? — я услышала, тётушка щёлкнула зажигалкой: — Если не одумается, ты бросишь мою доцю из чистого золота? Ой, боюсь, проснётся моя Лена, надаёт тебе пинков на дорожку и, заметь, правильно сделает. Потому что с твоим уходом в её жизни поменяется примерно нихрена.

— Вы ещё пожалеете, что разрушаете чужую семью. Особенно, когда узнаете, кого потеряли.

— Я одна пожалею или кто то ещё? Ты, что ли, деньги кому то должен?

— Да причём тут деньги!

— Если никому не должен и то и нахрен никому не нужен. Никто о тебе не пожалеет.

Так что вали отсюда.

— Вообще это моя семья! Это не ваше дело!

— Моё. Твоя дочь и твоя жена спят под моей крышей. Поэтому моё. Не делай так, чтоб специальные слова покинули мой рот. Дёргай, милый отсюда. А то мине хочется набить тебе мордашку мокрым полотенечком.

Я слышала, как захлопнулась дверь, слышала шаркающие шаги тёти в коридоре.

Сидела в углу кухни, смотрела в окно.

— Тётя, на олимпиаде по невезению все медали мои.

— Откуда такие трезвые мысли на больную голову?

— Тётя, мой муж козёл. Странно, как я раньше не замечала, что он такой скот.

— Таки был бы скотом с самого начала, так и не удивилась бы. Удивляют те, кому верил. Ты таки сейчас себя поедом не грызи. Себя спроси: хочешь простить, прости. Хочешь бросить брось.

— Бросаю.

— Решила?

Я задумалась. А у меня, собственно и выбора то не было.

То есть, у меня от подозрений до воочию измены прошло чуть больше суток. На сомнения и размышления даже время не было. Посмотрела в лицо тётушки: