Книга Бывшие. Без права выбора, страница 32 – Мия Герц

Я не притрагиваюсь к нему. Кофе пахнет горько и неуместно.

Но он и не настаивает. Отодвигает свободный стул и устало опускается на него. Максим не смотрит на меня, его взгляд снова прикован к Лике. Но теперь это другой взгляд. Не шоковое оцепенение, а пристальное, изучающее внимание. Он впитывает каждую деталь: форму её бровей, разрез глаз, ямочку на подбородке, которую, кажется, только что обнаружил.

— Завтра в девять утра здесь будет бригада для забора биоматериала. В одиннадцать прибудет профессор Гольдман, ведущий генетик из Швейцарии. Он уже в курсе истории болезни вашего отца. Всё, что от тебя требуется…

— От меня? – перебиваю я, и во мне вдруг просыпается что-то острое, колючее, первая трещина в ледяном панцире отчаяния. – А ты не хотел для начала обсудить всё это со мной?

Он не моргает. Его спокойствие обескураживает, медленно сводя с ума.

— Я информирую тебя о плане действий, – отвечает он, и его тон не оставляет пространства для споров. – Всё, что от тебя требуется, это обеспечить Лике покой и быть рядом. Всё остальное я беру на себя.

«Всё остальное». Деньги, врачи, решения. Всю свою жизнь я сама решала всё за себя и за неё. Платила по счетам, лечила ангины, не спала ночами у её кровати. И теперь… теперь я должна просто «быть рядом», пока могучий Максим Александрович Смирнов рулит процессом спасения моей дочери.

— Ты не можешь просто… взять и начать принимать все решения в одиночку, – голос мой дрожит, и я ненавижу себя за эту слабость. – Я её мать.

— Решения, основанные на чём? – его вопрос камнем падает между нами. – На эмоциях? На панике? Или на профессиональном мнении лучших специалистов в области генетики, которых я уже собрал на виртуальный консилиум и которые ждут данных её анализов?

Я открываю рот, чтобы возразить, но слов нет. Он прав. Чёрт его дери, он прав. У меня нет его ресурсов. Нет его скорости. Нет его ледяной, всесокрушающей логики. У меня есть только материнское чутьё и всепоглощающий страх.

— Я… – начинаю я и замираю.

Вдруг Лика шевелится. Тихий, слабый стон вырывается из её губ, а её веки вздрагивают.

Я тут же забываю о Максиме, о его планах, и о своей обиде.

— Лика? Солнышко? – шепчу я, наклоняясь к ней и снова сжимая её ручку.

Её глаза медленно открываются, и сначала она смотрит в потолок, а только потом медленно переводит взгляд на меня.

— Мама… – её голос слишком слаб. – Где мы?

— В больнице, родная. Ты заболела, но теперь всё будет хорошо, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, и украдкой смахиваю слёзы с ресниц.

Её взгляд блуждает по комнате, скользит по мониторам, по трубке капельницы. И останавливается на нём. На Максиме.

Он замер. Я вижу, как напряглись мышцы его спины, и он даже, кажется, перестал дышать. Он просто смотрит на неё, и в его глазах та же вселенная страха и надежды, что и в моих.

Лика моргает и внимательно рассматривает на этого незнакомого, большого мужчину, который не отрывает от неё взгляд.

— А ты кто? – тихо спрашивает она.

Воздух в палате снова застывает. Только на этот раз в нём нет нашей вражды. В нём витает хрупкая, невыносимая напряжённость, словно весь мир сузился до этого вопроса.

Максим медленно поднимается и подходит ближе, но не к самой кровати, останавливается в паре шагов, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его движение поразительно естественно, в нём нет ни капли наигранности.