Книга После развода. Один год спустя, страница 18 – Карина Ли

Медсестра позвала по фамилии. Кабинет врача — знакомый до мелочей: кресло, стул, тонометр, монитор, на котором всегда какие-то серые картинки. Врач — та же, спокойная. Села, посмотрела на экран, перелистала анализы. Пальцы у неё уверенные, движения короткие. Я держала в руках ремешок от сумки, чтобы занять пальцы.

— Виктория Ивановна, — она подняла глаза. — У нас хорошие новости.

Я не поняла сразу. «Хорошие» — это про что? Про гемоглобин? Про очередность процедур?

— По вашим исследованиям — клиническая ремиссия.

Сказала так просто, как «дождя не будет». И улыбнулась коротко, без фанфар.

Слово дошло до меня не сразу. Будто кто-то бросил камушек в воду, и только через пару кругов он ударил по сердцу. Ремиссия. Я повторила:

— Ремиссия…

И села глубже в стул. Колени стали ватные, пальцы отпустили ремешок, он ударил по полу.

— Это значит, — врач говорила всё тем же спокойным голосом, — что на текущих данных активного процесса мы не видим. Наблюдение — по плану, контроль — по графику. Вы молодец. Команда — тоже. Дальше — аккуратно живём. Без героизма. С вопросами — ко мне.

Я кивала, а глаза наполнялись водой, как стакан под краном. Щёки горячие. Губы дрожат. Я попыталась пошутить, что «теперь кофе можно два раза в день», но голос сломался. Врач кивнула на салфетки. Я взяла одну, потом вторую. Сначала тихо, потом просто дала этому случиться: слёзы буквально лились как дождь — чистые, без злости. Облегчение, благодарность, усталость, прожитые месяцы, годы — всё вылилось.

Медсестра постучала, принесла воды. Врач положила ладонь на стол, ближе ко мне — не трогая, просто рядом. Это было правильно.

— Поплачьте, — сказала она. — Это хорошо, и нужно.

Я кивнула, смеялась сквозь слёзы и шмыгала носом как школьница. Минуты две я только дышала и смотрела в окно — там клён, упрямый, и кусочек неба. В голове всплывали обрывки: Лера, моющие губки, капельницы, мои платки на батарее, чужие коридоры, суп из пакета, директор издательства со словами «мы подождём».

И Тимур — тоже всплыл, как фотография в старом альбоме, неотклеенная, просто перевёрнутая. Я не гнала эту картинку, не тащила ближе. Просто отметила: было. И теперь — по-другому.

Я вытерла лицо, села ровно.

— Что дальше? — спросила.

— Дальше живём, — врач улыбнулась уже шире. — По правилам: контроль, сон, питание, прогулки. Радоваться можно и нужно. Но без перегибов. Договорились?

— Договорились.

Вышла из кабинета, села на стул у окна. Телефон в руке стал тяжёлым, как кирпич. Я набрала Леру. И не смогла говорить. Отправила голосовое, где первые две секунды — тишина, а потом моё «Лер… ремиссия», и дальше смех-сквозь-слёзы. Она перезвонила сразу, сказала:

«Мама, я сейчас приеду», — и я сказала: «Не надо, у тебя пары. Я дойду до дома». И добавила: «Возьми пирожные».

Мы обе засмеялись.

Сидела ещё немного. Глотала воду. Смотрела на людей — там у каждого своя история, свои глаза. Кто-то держал чью-то куртку. Кто-то шуршал пакетами с яблоками. Кто-то спорил с регистратурой. И я вдруг разрешила себе одну мысль, которую весь год боялась думать вслух: я не «бедняжка», не «символ», не «чья-то тень». Я — Вика. У меня ремиссия. И у меня есть жизнь, которая меня ждёт.

На улице было солнечно и прохладно. Я купила в киоске самый обычный круассан — без начинки — и съела его на лавке у остановки. Как премию. Как отметку «я здесь». Домой шла медленно, но голова была лёгкой, как будто мне сняли тяжёлый рюкзак. На лестнице помогла соседке поднять пакет — смеялись, что «сильные женщины — это мы». Открыла дверь, поставила чайник, достала мою «праздничную» кружку с синей полосой.