Онлайн книга «Дело о полянах Калевалы»
|
— Есть и еще одна словесная параллель. Культ Мокоши постепенно слился с образом Параскевы-Пятницы, «Льняницы», «бабьей святой», в день которой женщинам запрещалось стирать и прясть. А обряды в ее честь, они же в честь Мокоши, именуемые мокридами, заключались в том, что в колодцы женщины бросали связанные кудели, нитки, кусочки ткани и просили себе женского счастья — здоровья, любящего мужа, благополучных родов, крепких детишек… Прясть, значит, ткать судьбу, образ, близкий к греческим мойрам. И знаешь еще что? Ты видела, что они здесь пишут по-карельски латиницей? Когда я первый раз увидел у Коти копии документов Марковой, я поначалу не понял, как ее зовут. И прочитал, как Мойра! Марина удивленно хмыкнула. — Я разговаривал с матерью Марковой и примерно представляю себе ее жизнь. Правильная, хорошо воспитанная девушка, рукодельница, хозяйственная, покладистая, много времени проводившая с семьей. Неудивительно, что у нее не было друзей среди однокурсников, живущих другими интересами и правилами. Она была белой вороной и прекрасно это понимала. Уже давно не девочка, а в личной жизни — пустота. Только подобная нужда могла погнать ее сюда и толкнуть на такой опрометчивый поступок, ведь от матери и бабушки ей было хорошо известно, что это весьма опасное занятие. Маркова приходила сюда с нитками, которые сама сделала, бросила их в колодец, случайно была замечена группой студентов, которых она вовсе не ожидала там увидеть. А затем, как ты говоришь, она кого-то встретила, и затем погибла. — Мы найдем этого человека, — прошептала Марина, улыбаясь своим мыслям. — Теперь уже точно. А что с пропавшей Оленевой? Как думаешь, чего хотела она? И что с ней случилось? — Ну, это мы сейчас узнаем, — Краснов поднялся из травы и с хрустом сладко потянулся. — Что тебе нашептывают твои голоса? — Предлагают лежать и наслаждаться спокойствием, — так же лениво Марина встала и отряхнула жакет. — Сегодня все так доброжелательно, я бы сказала. Какая-то истома, что ли… — Меня тоже разморило, — бросил Краснов, стараясь не смотреть на манящие округлости Лещинской, которые почему-то назойливо попадались ему на глаза, как бы он ни поворачивался и куда бы ни смотрел. — Попробуй послушать, что было здесь, у столба? — он кивнул на малинник. — Я поддержу тебя, здесь всё колется. Он взял ее за руку, коснулся спины, поддерживая, чтобы Марина могла пройти. Странная истома… Какой, к черту, столб?! Марина замерла, глядя ему в лицо. Оба мгновенье смотрели друг на друга жадно, тяжелым звериным взглядом. Затем Краснов вдруг тряхнул головой, будто его окатили водой: — Ну же, иди! А то… я как-то странно себя чувствую… Она торопливо прошла в малинник и нехотя отняла у него руку. Постаралась сосредоточиться, прикоснулась к теплому гладкому дереву. Матушка, милая, защити, помоги, помилуй… и такая-то она змея, все соки из меня повыпила… Зорюшка моя родненькая заболела… и так его била-била, приговаривала… одна, как вековуха, одна… вечерами долгими… и палкой, и скалкой, и ногами бил меня… а соколик мой выбежал на крылечко… люблю больше жизни, места себе не нахожу… сколько у ней детишек повывелось, а я все мертвых выкидываю… дай, матушка, заступница… я бы так хотела знать… Не знаю, как принять, не знаю, как забыть и смириться со своей долей! Почему умер мой ребенок? Почему он меня бросил? Почему я одна? Почему весь мир от меня отказался? Неужели я так и останусь навсегда одна и бесплодная? Неужели так и буду сожалеть о прошедшем? |