Книга Птичка, страница 131 – Аня Леонтьева

— Да, конечно, вполне вероятно я так и сделаю, — я беру её визитку, отхожу, но потом вспоминаю, не расплатилась за ужин, огромным усилием воли возвращаюсь, обратно, кладу купюру на стол.

— Всего доброго, госпожа Амикян, — звучит жалко, но что сказано, то сказано.

Гелла одаривает меня натянутой улыбкой, и что-то строчит в телефоне.

Я иду, словно в параллельном мире, не видя и не слыша никого, просто вперёд рвусь, словно там мне станет лучше, словно там сердце отомрёт от сковавшей его боли.

Меня кто-то зовёт, я оборачиваюсь.

Фёдор.

— Виктория, что с вами? — он обеспокоенно заглядывает в мои глаза, а потом переводит взгляд выше, сзади грациозно вышагивает Гелла, и в его глазах вспыхивает понимание ситуации.

— Мне пора Фёдор Михайлович, — ещё и его жалости я не вынесу, и обхожу его, быстро мчусь на улицу.

Дышу, дышу, пульс стучит в висках.

Иду, куда не знаю, просто несусь, потому что, если замру, то мысли меня догонять, и я растекусь, прямо посреди улицы, сяду на асфальт и буду рыдать.

— Вика, стой, — я оборачиваюсь.

Опять Фёдор.

Он спешит подойти. Я смотрю вопросительно.

— Давай подвезу до дома, пешком далеко, — и он, не дожидаясь ответа, тянет меня за локоть, к своей машине, возвращая к отелю.

Сопротивляться, сил нет.

Усаживает в свой Мерседес, потом падает рядом и заводит мотор.

Я отстранённо смотрю на вечерний город, и стараюсь не думать, не анализировать.

Только не здесь, только не сейчас.

— Вик, мне очень жаль, — вдруг говорит он.

— Мне тоже, — апатично смотрю на проплывающие за окном улицы.

— Я не мог сказать, Назар мой друг, — продолжал он оправдываться.

— Хорошо, — снова безэмоционально произношу я, даже не делая попытки посмотреть на него.

— Вик, пойми, здесь всё решают большие деньги, Назар вряд ли, пойдёт на нарушение договора с Амикян.

— Я понимаю, — снова отвечаю я.

Федор замолкает, но обеспокоенные взгляды, бросать не перестает.

— Вик давай через недельку позвони мне, решим что-нибудь насчет работы, пока оформим отпуск, — говорит он, когда мы подъезжаем к моему дому.

— Спасибо. До свидания, Фёдор Михайлович, — я неуклюже выхожу из машины, потому что мышцы вновь словно атрофировались, бреду к подъезду.

В комнате стоит два собранных чемодана. Я не раздеваюсь, падаю на кровать, сворачиваюсь клубочком, и приказываю себе не думать о нём больше никогда.

Приказываю вырвать его из своего сердца, пусть даже с мясом, пусть даже с самим сердцем.

Разжать прутья клетки и стать свободной.

Пусть даже эта свобода с горьким привкусом.

Пусть даже она отравляет собой.

Лучше так, чем жалеть себя, и бесконечно вести мысленные разговоры с ним.

Из транса меня выводит трель телефона.

Назар.

Не могу заставить услышать его низкий глубокий голос. Не могу вынудить себя представлять, как его красивые губы скривиться в сожалеющей улыбке. Не могу принудить себя, вообразить, как его карие глаза заволакивает холод, и он говорит мне слова сожаления и прощания. Не перенесу, разрыдаюсь в трубку, и не прощу себе этого.

Он звонит и звонит. Вызов сменяется вызовом. А я раздеваюсь и ухожу в душ, чтобы согреть заледенелые руки, отогреть холодное тело, и может хоть немного застывшее от стужи сердце.

Когда я выхожу из душа на экране телефона двадцать пропущенных.

В двери поворачивается ключ, и в прихожую входят родители. Снова с дачи вернулись.