Книга Игра Бродяг, страница 279 – Литтмегалина

— Открой глаза, — обратился Я к человеку на кровати. — Посмотри на меня как прежде. Для меня никого не существует, кроме тебя, и никого не будет существовать, потому что дверь только внутри и ее нет снаружи.

Наёмница подумала, что его сухой бесцветный голос причиняет боль Вогту, но и ей причинял тоже. Слезы обжигали ее глаза, как жидкое пламя.

— Открой глаза! — вскрикнул Я, хлопнув мертвеца по груди. Грудная клетка мертвеца ритмично вздымалась, но его веки даже не дрогнули. — Почему? Почему? Почему ты не открываешь глаза?!

Отразившись от острых клинков, его выкрики заметались по комнате.

— Это бесполезно, — всхлипнул Вогт. — Мне ужасно грустно оттого, что грустно тебе. Но здесь невозможно что-либо сделать.

Я обратил на него раненый, безумный взгляд.

— Почему он не оживает?

Морщась от пульсирующей в нем боли, Вогт попытался объяснить:

— Ты дал ему чувства. Ты заставил его сердце биться. Ты наполнил его грудь дыханием, но оно — дыхание мертвеца и таковым останется. В нем нет самого необходимого — желания жить. Ему спокойно в его мертвенном состоянии. Он не стремится выйти из него. Жизнь всегда была слишком яркой, слишком громкой, слишком небезопасной. Он всегда ее боялся, отодвигался от всех ее проявлений, заперся от нее в собственном разуме, предпочитая общаться с тобой — копией собственной личности, так никогда и не ставшей чем-то полноценным, не сумевшей покинуть пределы его воображения. Жажда жизни — это нечто насколько чуждое для тебя, что ты не способен даже и вообразить ее. А значит, не сумеешь и отобрать у кого-то.

Я закричал бы, но он не мог, так сжало его горло. Он опять был обманут, на этот раз самим собой. Ему не хотелось думать об этом, о чем-либо вообще. Чувствуя себя бесконечно усталым, он тихо прилег возле человека, который был настолько одинок, что однажды подружился с собственным отражением. Я коснулся холодной щеки, губ, почувствовав на них кончиками пальцев дыхание, лишенное жизни.

Лопасти вращались — ускоряясь, со свистом разрезая туман.

Я ощущал себя живым в тот день и видел жизнь повсюду — в сиянии реки, в нежности шелковистых крыльев бабочки, и даже в злой траве, когда она согнулась под ветром. Все это было прекрасным, но слишком настоящим — надрывным и выматывающим, и он едва ли хотел испытать подобное еще раз. Туман не вызывал в нем никаких других чувств, кроме привычного уныния — и это лучшее в тумане. Как просто закрыться и спрятаться ото всех, кто пугает, от всего, что причиняет боль. Как просто лежать, свернувшись клубком — слева стена и справа стена, потому что лежать и дрожать легче, чем бежать или драться. Как просто вверить себя тому, чьи действия ты полностью контролируешь, кто соткан из мечты, не существуя и вовсе. Насколько проще умереть, чем справляться с испытаниями жизни. В конечном итоге он ничем не отличался от людей, которые, напихав за пазуху камней, прыгают с моста в реку, чтобы больше никогда не увидеть все то, что выше мутной воды, смешанной с илом.

Блестящие клинки прорастали из пола, окружая кровать блестящим занавесом. Я слышал голос пленника, умоляющий его о чем-то, но не стремился понять слова.

— Я не хочу, — отказался он.

Его разум уже давно покинул пределы этой полутемной комнаты. Мертвое дыхание подхватило его, унесло к самому краю пропасти. Я взглянул в нее, и у него не захватило дух, хотя он почувствовал ее бездонность, скрытую туманом, поднимающимся снизу, как пар. Это было легче всего самого легкого на свете, поэтому он так и сделал — он шагнул вперед, как многие до него и бесчисленные, которые сделают это после.