Книга Игра Бродяг, страница 261 – Литтмегалина

Раньше я все время думал: как могут они причинять мне такую боль? (Если я когда-то и задумывался, зачем они вообще это делают, то очень давно. Сейчас ответ мне неважен, но, наверное, это все из-за жестокости, которая должна быть в душе человеческой, как ты думаешь?). Однажды я догадался: они делают это с такой легкостью потому, что при этом не чувствуют боль сами. Если б они ощущали ее одновременно со мной, они бы остановились. Они бы не коснулись меня и пальцем. Но нет, всегда только я. Я — воющий клубок на земле. И я — воюющий клубок на полу. Находясь снаружи, я мог хотя бы попытаться убежать. Но в доме мне бежать было некуда.

Лишь тот, кто ощутит мою боль как свою, никогда не причинит ее мне. Лишь тот, кто чувствует меня как себя, будет любить меня и заботиться обо мне. Никто другой.

Я никогда не понимал, что всегда разговаривал с тобой, что я всегда чувствовал тебя так же, как ты чувствовал меня — даже тогда, когда мы еще не догадывались о существовании друг друга. Как просто все оказалось — всего-то догадайся, что ты есть! Стоило мне взглянуть в твои глаза, как я простил все нанесенные мне обиды. Я никогда не осмелился бы убежать оттуда, где жестокость хлынула через край, если б не ты. Я бы остался лежать — слева стена и справа стена, ничего не меняется, изо дня в день. Я считал, я слишком слаб для побега, но ты сказал, что это не так — если мы вдвоем, конечно, если мы вдвоем. Ты хотел защитить меня, избавить от боли, потому что чувствовал ее как свою.

Вот только мы недалеко убежали… Я не хочу не хочу не хочу

(вспоминать это)

Мне так грустно грустно грустно вернись вернись вернись

Пока мы были вдвоем, у нас была сила. Сила — как лодка. Раздели ее напополам — и у тебя нет лодки вовсе, ничто не поможет тебе удержаться над пучиной. Теперь, когда я один, я только и могу, что хотеть вернуть тебя. А в моей голове по-прежнему: слева стена и справа стена.

Мельница… снова ноги привели меня к ней. Она похожа на чудовище. Я ненавижу ее, но прихожу к ней снова и снова, не могу уйти от нее. И жернова вращаются. Тесно, тесно, больно, больно…

Зачем здесь мельница?

Это я?

Я сломаю этих двоих. Я не хочу этого так же, как не хотел в прошлый раз и еще раньше, но сделаю это, чтобы вернуть тебя, единственного, кто чувствует мою боль как свою. Ох…

Я как огонь, после того, как он угас, ты сказал, я как лед, который медленно тает.

— Я хочу тебе помочь, — прошептал Вогт, но тот, кто шел в тумане совсем один, не услышал его.

* * *

Когда Вогтоус открыл глаза, они были полны слез.

— Что ты услышал? — тревожно спросила Наёмница.

— Он так несчастен, — ответил Вогт глухо. — Если бы ты только знала, как ему плохо!

— Да уж не хуже, чем нам, — буркнула Наёмница.

Вогт распахнул глаза, пораженный ее черствостью. Наёмница начала его увещевать:

— Я знаю, как ты любишь жалеть каждого встречного и поперечного, и по-своему это мило, Вогт, даже если и бесит. Но этот тип — наш враг. И, как бы он ни был несчастен, это роли не играет. Посочувствуем ему потом — когда окажемся подальше от него.

— Мы должны бежать, — перебил ее Вогт. — Сейчас!

— Куда бежать?

— К мельнице. Может быть, он все еще там.

— Так не лучше ли, пока он у мельницы, наоборот — держаться от нее подальше? — резонно возразила Наёмница.