Книга Игра Бродяг, страница 165 – Литтмегалина

Торикин готовился ударить его очень больно; Вогтоус пока не осознал своих предчувствий. Он снова пересек невидимую границу, и женщины окружили его. С наступлением темноты они преобразились. Днем, в чуждое для них время, они были уязвимы и неловки, но сейчас их злость питала сама ночь. Окажись здесь сейчас те высокомерные особы, что днем бросали на них презрительные взгляды, их разорвали бы на лоскуты. Вогта схватили за руку — не легкое дневное прикосновение, а цепкая хватка, и раскрашенное искаженное лицо женщины приблизилось к его лицу. В ее оскаленной улыбке Вогт увидел те же ярость и горечь, что порой замечал в улыбке Наёмницы. Вогтоус вдруг вскрикнул и рванулся от чужих оплетающих объятий.

Он мчался, спотыкаясь, теряясь в лабиринте улиц. И везде были эти злые, обиженные женщины и мужчины, которые тащили их куда-то за руки и платили им за то, чтобы сделать их еще более обиженными и злыми. Он не хотел все это видеть и не хотел, чтобы это вообще происходило. Он обратился в маленького испуганного кролика. На четырех лапах он бежал вдвое быстрее.

А потом он оказался в узком, темном и убогом закоулке и остановился, потому что от быстрого бега в его груди успело прожечь дыру. Здесь была большая куча мусора, и сначала ему показалось, что она живая, потому что вершина ее шевелилась. И пыхтела. Потом он понял, что пыхтит не куча мусора, а двое на ней. Некоторое время Вогт наблюдал за ними, безуспешно пытаясь убедить себя, что не понимает происходящее. Это было так неправильно, так мерзко. Он почувствовал, что и сам теперь стал неправильным и мерзким, потому что невозможно не испачкаться, коснувшись грязи.

Все прояснилось — в один момент, разом. Женщины. Клеймо, выжженное на виске. «Прогуляться», презрение, грубость, горечь, злость. И Наёмница.

Вогтоус снова бежал. Все вокруг превратилось в дрожащие мутные пятна, и только Цветок выглядела как Цветок — орхидея, горящая в ночи.

— Зачем ты здесь, с ними? — закричал Вогт.

Цветок попыталась ему ответить, но к ней жался какой-то урод, который купил ее, и Вогту было невыразимо противно от этого и от беспомощного виноватого выражения на ее лице, изуродованном плотным слоем краски — как будто она попыталась нарисовать поверх него новое, то, что поможет убедить ее, что кто-то другой переживет за нее эту ночь.

Вогтоус схватил урода за шкирку и швырнул его на мостовую.

— Ты была такая хорошая днем, ты была красивая, — сказал он, злясь на урода, на себя, на нее, на всех, на все.

Цветок дрожала.

— Я решила, что ты уже не вернешься… — ее голос звучал умоляюще.

Урод поднялся.

— Ты что себе…

— Заткнись, сука! — заорал Вогт.

Урод оцепенел, а потом громко рассмеялся.

— Сука, друг, это твоя подружка…

Вогтоус и не претендовал на звание лучшего ругальщика в мире.

— Ее зовут Цветок. И ты мне не друг, — объяснил он и ударил в уродскую морду. На этот раз силу он не сдерживал. Урод улетел по друге, отчего сразу стало несколько легче. Но только до какого-то предела. — Пошли, — приказал он.

Почти всю дорогу они бежали — хотя их никто не преследовал. Цветок всхлипывала и падала, так что Вогту приходилось ее периодически ловить. Когда они остановились возле «веселого» дома, где Цветок вымучивала свою жизнь, она едва дышала, а у Вогта внутри все горело.