Книга Игра Бродяг, страница 122 – Литтмегалина

— В пятую особую, — наконец объявил лупоглазый.

— Его имя — Глюм, — объяснил тюремщик слева, стоило им отойти от старикашки. — Но никто не помнит об этом, и все зовут его просто Гнилушка.

— Он сорок семь лет работает в тюрьме и весь прогнил за это время — потому и воняет, — объяснил тюремщик справа.

Наёмницу провели к лестнице с истертыми заплеванными ступенями и втащили на второй этаж, в длинный зал с тесными зарешеченными отсеками вдоль стен. Заключенных было мало — видимо, остальных угнали на работы, но те, что присутствовали, невероятно воодушевились при появлении Наёмницы. Завопив, они потянули к ней руки сквозь решетку. Из ближайшей клетки на нее с вожделением уставилась широкая заросшая морда.

— Брось ко мне эту суку, — низким дрожащим голосом посоветовала морда.

Наёмница обозлилась и метко плюнула в просвет меж прутьев. Метнулся заросший волосами кулак, но до Наёмницы ему было не достать. Тюремщики уже уводили обидчицу прочь, а морда все захлебывалась ругательствами. Потом утомилась и, всхлипнув, прижалась к прутьям.

— Этот буйный, — объяснил тюремщик слева. — Отказывается выходить на работу. Если в ближайшее время не прогнется, его казнят.

Наёмнице было гадко и — созналась она себе в приступе откровенности — довольно-таки страшно. Вот попадет она в клетку к одному из таких чудовищ… Он будет измываться над ней всю ночь, а наутро — если она вдруг доживет — прикончит. Но не может же вся Игра свестись к такому гнусному финалу? Или может?

— Да не нервничай ты, — подбодрил ее тюремщик справа. — Тебе положена отдельная камера — как особо отличившейся.

Что ж, это определенно было большое облегчение.

— А все-таки, что я сделала? Меня разыскивали? За что? Я ничего не понимаю.

Они прошли до конца зала, снова поднялись по лестнице и оказались в небольшом помещении, где вдоль одной стены размещались несколько тесных камер. Решеток здесь не было, в камеры вели крепкие двери с крошечными окошечками в них. Вероятно, все камеры были пусты, потому что при их появлении не раздалось ни шороха.

— Тебе туда, — указав на дверь с пометкой «5», известил тюремщик.

Наёмница покорно вошла, на мгновенье ощутив, что ей уже все безразлично в этой жизни. Камера была крошечная — шесть шагов по диагонали, с узкой деревянной койкой и маленьким окном под самым потолком. Сквозь частые прутья свет почти не проникал. Один из тюремщиков вошел за Наёмницей в камеру, чтобы кинжалом разрезать веревку у нее на запястьях. Кривясь и часто дыша от боли, Наёмница села на койку. Она зубами оторвала прилипшую к запястьям веревку (руки так затекли, что не слушались), и ссадины сразу начали сочиться кровью. В замочной скважине звякнул ключ, запирая массивную дверь.

Когда шаги тюремщиков стихли (они звучали так слаженно, что казалось — шагает один человек), Наёмница осторожно улеглась на бок, здоровым плечом вниз. Сейчас она чувствовала себя измученной, больной, бессильной. Рана вроде бы не кровоточила, но отчаянно болела — как будто когтистые птичьи лапки скребли ее изнутри. Наёмница бы, может, заплакала, но слез на территории врага она себе никогда не позволяла.

— Эй, — позвал тюремщик, глядя на нее сквозь крошечное, с ладонь, оконце в двери.

Он вернулся так тихо, что она не услышала, погруженная в свое отчаяние.