Книга Синие цветы II: Науэль, страница 96 – Литтмегалина

Я боялся наступления дня встречи с Дьобулусом, и время не было моим утешителем. После того, как Лисица сообщила мне о его скором приезде, дни, ранее мучительно пережидаемые, начали сменять друг друга со стремительностью картинок в калейдоскопе.

Время мчалось, а Октавиус по-прежнему растягивал слова. Вращал ручку в пальцах. Красно-синюю – эти цвета напоминали мне о Стефанеке. Впрочем, я и не забывал о нем. Продолжал спорить с собой ночами – обвинял себя, оправдывал себя и все равно себя презирал.

— Иногда я ничего не чувствую, – объяснял я Октавиусу. – В ситуациях, когда другой вопил бы от страха или боли, я бесчувственен, как доска. А иногда вдруг взрываюсь и не понимаю, почему – ведь я был так непрошибаемо спокоен, холоден, как металл.

Октавиус погрузился в свои мысли. Мне нравилось смотреть на него. Невыразительные черты его лица заставляли вглядываться снова и снова, пытаясь отыскать то, что Октавиус прячет за своей нарочитой непримечательностью. Сколько ему лет? Нравятся ему мужчины или женщины? Есть ли у него семья? Он интересовал и притягивал меня, но не позволял узнать его лучше и тем более дотронуться до него. Он держал дистанцию. Он понимал: желание получить его испытываю я и все остальные, и мы разорвем его в клочья, пытаясь поделить меж собой, если только он позволит нам приблизиться.

Я выжимал перед ним капли своего яда, я давился словами и даже пару раз плакал. Если ты откровенен с кем-то, ты влюбляешься в него. Это неизбежно. Если ты хороший психотерапевт, то каждый твой пациент принадлежит тебе, жаждет твоего одобрения, пытается стать для тебя особенным. В группе все поглядывают друг на друга: «Почему он получил твое внимание? Оно должно быть моим». И именно это желание – чтобы ты, ты один, заметил его, – заставляет каждого вытряхнуть душу наружу, даже в присутствии смущающих свидетелей. Не важно, кто они, – мужчины или женщины, гомо или гетеро. Все они хотят забрать тебя домой, где ты будешь целыми ночами вытаскивать гвозди из их истекающих кровью сердец и измученных мозгов. То, что они испытывают к тебе, даже больше, чем любовь. Или, может быть, нечто совсем другое.

И я сидел перед ним, изнемогающий от своей влюбленности, задыхающийся от искренности, давно вышедшей из-под контроля.

— Ты говоришь, что ничего не чувствуешь, но в действительности люди всегда что-то чувствуют. Твое так называемое бесчувствие лишь означает, что большую часть времени ты либо не осознаешь свои эмоциональные реакции, либо же не можешь определить, что именно ощущаешь, – он вертел красно-синюю ручку, отвлекая от себя, контролируя мой взгляд. – Ты способен «опознать» свои чувства только когда они достигают предела, становятся максимально болезненными, – он коснулся меня взглядом – легко, почти неощутимо. – Вот как сейчас. Когда-то ты потерял связь с собственным сердцем. Возможно, что-то ранило тебя слишком сильно. Эмоциональное оцепенение – это защитная реакция. Лучше выключиться, чем перегореть. Подумай над этим, попытайся вспомнить, когда контакт был потерян впервые.

Я еще не был готов говорить об этом и только сгорбился в кресле. Большое и уютное, оно создавало ощущение безопасности, которое не соответствовало происходящему в этом кабинете. Никакой безопасности. Тебя разденут до костей – волнующе и больно. Бежевые стены… металлический шкаф с папками… все стало знакомым до такой степени, что, казалось, и через десять лет я смогу припомнить эту комнату в мельчащих деталях.