Книга Синие цветы II: Науэль, страница 91 – Литтмегалина

— Моим одноклассником. Я… я с ним встречался, – руки предательски дрожали. Я зажал пальцы между коленями. – Потом еще был Стефанек. Я не хотел с ним начинать, потому что подозревал, что опять может получиться что-то подобное, а я уже невероятно устал скучать. Но в итоге я все-таки завяз в нем.

Я замолчал и напрягся, привычно ожидая, когда доброжелательность Октавиуса сменится презрением. Или он предложит вылечить меня от моих извращенных наклонностей. Тогда я просто начну вопить на него. Я перестал скрывать свою ориентацию, как только уехал из родного города. С тех пор я признавался в ней много раз – грубо, прямо и откровенно провокационно, зная, что после этого со мной начнут разговаривать как с мусором, и морально к этому готовый (это с чужими; своим не требовалось ничего объяснять). Октавиус был не своим, не чужим, а – первый такой в моей жизни – нейтральным. И все же я не мог исключить возможность того, что его отношение ко мне переменится к худшему.

— Это мое дело, с кем я трахаюсь, – злобно огрызнулся я, не выдержав паузы. – И не надо указывать мне, что правильно, а что нет.

— Я не думаю, что у тебя есть причины сердиться на меня, Науэль, – возразил Октавиус, и я вдруг припомнил, что он приятель Дьобулуса или типа того. Это уже предполагало некоторую степень терпимости к девиантам. – Расскажи мне про Эллеке и Стефанека, пожалуйста.

— Если смогу…

Я опустил свои колючки, но заговорил только потому, что молчать было еще труднее. Воспоминания раздирали меня на части. Я никогда прежде не рассказывал о себе – так подробно и не меняя события до неузнаваемости. Конечно, Дьобулус знал обо мне больше, чем узнал бы Октавиус, даже если бы я не затыкался неделю. Но у Дьобулуса были свои источники информации и, кроме того, невероятная способность догадываться обо всем невысказанном и недосказанном. Октавиус задал мне один осторожный вопрос о родителях, который я отшвырнул с такой категоричностью, что больше он не пытался. Мы сосредоточились на Эллеке и Стефанеке и проговорили где-то полтора часа. Стоило мне на секунду замолкнуть, и я слышал пульсацию крови в ушах. Если бы Октавиус захотел трахнуть меня, с этим у меня не было бы проблем, тем более что с каждым днем он казался мне все привлекательнее. Однако это вербальное обнажение было слишком интимным процессом, чтобы я мог сохранять спокойствие.

Октавиус обратил мое внимание на то, что воспоминания об Эллеке не причиняли мне дискомфорт в тот недолгий период, когда у меня со Стефанеком было все хорошо (не могу поверить, что когда-то было). Может ли быть так, что призрак Эллеке, преследующий меня, был следствием моей неспособности терпеть одиночество? Мне требовалось хотя бы мысленно держать кого-то рядом с собой, ощущать связь с кем-то. Испытывать привязанность к кому-то, кто был безопаснее людей реальных и близких.

Я возразил, что не чувствовал одиночества. Скорее наоборот – все задрали. Мне не нужно никого любить, мне достаточно моего самообожания. Я самолюбивая скотина, все подтвердят. Он спросил: а что я чувствовал? Ничего. Его любимый вопрос: а что на самом деле? Я не знал, что ответить. Мой самоанализ редко продвигался дальше фразы «чёт мне хреново». Октавиус явно вознамерился разбить мои ледяные доспехи, напружинился, как тигр перед прыжком. С перепугу мне даже показалось, что его глаза загорелись зеленым светом.