Книга Синие цветы II: Науэль, страница 71 – Литтмегалина

Стефанеку надоело ждать, когда я обрету дар речи.

— Я столько раз думал о том, чтобы бросить тебя. Но в тебе есть что-то… в выражении глаз… что заставляет забыть о твоих дурных словах и поступках. Ты называешь людей кретинами за то, что они тянутся к тебе, а потом хнычут и упрекают тебя, как будто не были осведомлены, чего от тебя ждать. Ну, значит, я тоже кретин, потому что все время тебя оправдываю и не могу остановиться. Ты словно заколдован – делаешь гадости против своей воли. Иногда ты даже кажешься мне наивным, знаешь ли, – Стефанек улыбнулся, признавая нелепость своих слов. Он отходил, возвращался к более-менее нормальному состоянию. Я бы тоже улыбнулся, но губы были точно замороженные.

— А мне кажется, я никогда не был наивным. Я всегда был не выспавшимся, захватанным, ужасным. Наверное, первое, что я понял о мире – какая это все дрянь.

Стефанек рассмеялся, как будто в моих словах было что-то смешное. Думаю, он просто радовался, что мы снова разговариваем, почти не злясь друг на друга. Мы уж слишком разбрелись в последнее время. Я сел на диван рядом с ним.

— Тебе уже лучше?

— Намного.

— Хорошо, – я дотронулся до его щеки – какая холодная кожа, и Стефанек блаженно закрыл глаза.

Я погладил его лицо, волосы. Он выглядел таким маленьким и беззащитным. Вот уж не думал, что найдется человек, который еще слабее меня. Вернулись подзабытые ощущения: тепло, разливающееся в груди, и какая-то душераздирающая нежность, которую я не испытывал даже к Эллеке – тот же был сильным, отважным, правильным.

— Послушай, – сказал я тихо, – мы должны снова попытаться. Если в этот раз не получится, то, наверное, никогда не получится. Пожалуйста. Я не хочу оставлять тебя, но я не могу продолжать с тобой то, что происходит сейчас. Вечеринки, истерики, склоки, отключки и полоскания в желтой прессе это охренительно весело, но на мне уже живого места нет. Давай оставим все это. И наших приятелей заодно. Возможно, они милые, забавные и так смешно дохнут, но нам лучше держаться от них подальше. А то мы все как крабы в корзине – ни один не выберется, потому что остальные вцепляются в него и тянут вниз. Побудем вдвоем. Поговорим, посмотрим какие-нибудь фильмы, протащимся по твоим любимым музеям, наведем, наконец, порядок в этой квартире. Может быть, уедем куда-нибудь. Понимаешь, мне так ужасающе все надоело, я просто задыхаюсь. Никогда не думал, что решусь высказать это – я хочу нормальной жизни. Понимаешь меня?

Он смотрел мне прямо в глаза, с воодушевлением, как мне показалось, несколько искусственным. Но я гнал от себя это подозрение.

— Да, – сказал Стефанек. – Я тоже хочу жить нормально. Если мы очень постараемся, у нас получится, да?

Я подтвердил, что да, хотя не был в этом хоть сколько-то уверен. То есть в тот момент я мог быть уверен в чем угодно, но кто знает, останусь ли я при своем мнении, когда мне начнет выкручивать кости.

Тем не менее мы настроились быть такими хорошими, какими не способны быть в принципе. В течение недели нас здорово переломало, хотя и не совсем насухую, потому что мы все-таки закидывались таблетками опиоидного анальгетика, раздобытыми где-то Стефанеком. Тем не менее ломку мы как-то пережили и даже умудрились избавиться от оставшихся таблеток, преодолев соблазн закинуться ими напоследок.