Книга Синие цветы II: Науэль, страница 47 – Литтмегалина

Он не виделся с ними два года, хотя до них было не больше получаса езды на такси. Иногда ему звонила мать, чаще звонил он сам – потому что деньги обладают обыкновением заканчиваться. Я еще никогда не видел, чтобы кто-то ненавидел кого-то столь открыто и страстно, как Стефанек своих предков. Это чувство так давно росло в нем, что он свыкся с ним и, возможно, убедил себя, что все дети так или иначе ненавидят родителей и это в некотором роде норма. Возможно, где-то и существовали любящие семьи, но не в сознание Стефанека. Я его не осуждал – вот уж точно не мне это делать. Затяжные телефонные скандалы стали для меня чем-то вроде сказки на ночь. Я брал коктейльчик, устраивался поудобнее и слушал, как Стефанек пытается сорвать первый приз в соревновании по пинкам. Нечестно – двое против одного, но он обычно выигрывал: доводил мать до рыданий, а отца до бешенства. Когда он проигрывал (то есть больше не мог скрывать свою уязвленность), он бросал трубку и выкладывал зевающему мне все, что о них думает.

Только после его смерти я проанализировал, зачем Стефанеку были нужны эти ссоры: он заставлял свою мать плакать потому, что только ее слезы позволяли ему почувствовать, что он все еще значит для нее что-то; он выслушивал проклятия отца, чтобы в очередной раз убедиться – эта леденящая нелюбовь больше не способна его ранить. Их отношения с отцом были кошмарны. Периодически выплескивать друг на друга злобу стало делом жизненной необходимости, иначе они оба умерли бы от интоксикации.

— Маленькая неблагодарная сволочь! Я требую от тебя уважения! Ты живешь за мой счет, ничтожество, и если я прекращу содержать тебя, оплачивать твои бредовые затеи, наркотики, шмотки, ты просто сдохнешь. Ты не в состоянии сделать ничего для себя, ничего вообще!

Ох. Когда я видел этого типа по телевизору, он использовал совсем другие выражения.

— Я сдохну, папуля, уж будь уверен, вот только прежде изведу тебя. Да я скорее стану сосать у дальнобойщиков, чем ты получишь хоть каплю моего уважения. Давай же, закрой мой счет, и я устрою тебе такие конфетти, что ты задергаешься, как под током. Я себя не пожалею, лишь бы опозорить тебя. Всем расскажу, какое ты циничное двуличное чудовище.

— Вперед, разгроми мою карьеру, доведи до разорения, чтобы тебе стало нечего брать.

— Выбирая между собственным благополучием и твоим неблагополучием, второе для меня предпочтительнее.

Наоравшись, Стефанек прятал зубы, сворачивался мягким довольным клубочком. Сбежав из дома в четырнадцать лет, первое время он жил по друзьям – в то время они у него еще были, это позже он все чаще предпочитал проводить вечера с иглой, книгой и парой пластинок. Периодически его насильно возвращали в лоно любящей семьи, и тогда он устраивал показательные суициды, изуродовав шрамами запястья. И таки добился своего – родители оставили его в покое.

К середине мая фильм был завершен и направлен на комиссию по присуждению возрастного рейтинга, где его моментально признали недопустимым к прокату из-за «провокационности и аморальности содержания». Стефанека это мало огорчило – у нас в любом случае не было шанса вывести «Заблудившегося» на большие экраны. Однако он был решительно настроен отстоять право выпустить фильм на видеокассетах, пусть с максимальной возрастной маркировкой.