Книга Синие цветы II: Науэль, страница 39 – Литтмегалина

Когда Ирис ненадолго исчезала с экрана, сменяясь престарелой Эрией или еще каким-нибудь неинтересным мне персонажем, я переключал свое внимание на Дьобулуса. К финалу фильма одежды на мне не осталось. Мне нравилось, что все происходит так – под песню Ирис, звучащую на титрах, под неяркое сияние экрана. Что я не одурманен, не чувствую усталости и отвращения; что у меня ничего не болит; что мне приятно касаться его гладкой кожи; что я знаю этого человека аж целых две недели и два дня; что я не должен потом валить к гребаной матери, зажимая в кулаке мятые бумажки, и что ни одна из истончившихся, болезненных струн моей души не дергается, терзая меня. И каждая моя царапина заживает. Дьобулус был более чем осведомлен, кто я, но все равно не удержался от восклицания:

— Какое развратное существо.

— Ужасно-ужасно-ужасно, – ответил я, улыбаясь, и даже тогда не почувствовал горечи. Меня как будто освободили на время от ужасного груза.

После я наконец-то понял, почему он так старательно не брал то, что хотел схватить. Купив меня, он бы навсегда превратился в одного из моих извращенцев, и тогда уже ничто не заставило бы меня изменить это мнение о нем. Вместо этого он предпочел дождаться, когда я приду к нему по доброй воле.

Я перебрался в его спальню. Засыпая рядом с Дьобулусом, я ощущал глубокое умиротворение: полный штиль, нет даже ряби на гладкой поверхности моей души. Я не любил Дьобулуса, и его отношение ко мне не было для меня сверхценным. Я знал, что, несмотря на всю его доброту ко мне, он был и остается порочным, зловещим человеком, а значит, он не лучше меня и я не могу его испачкать. Он был достаточно опытен и циничен, чтобы факты моего прошлого и грубость моего поведения не могли отвратить его, и я не ощущал каждый свой шаг как возможный роковой. Более того, он не требовал от меня ничего сверх того месяца, что он заставил меня провести с ним. Идеальные отношения для меня.

И все же по натуре я был бродягой. Красивый дом превратится в клетку, если я позволю себе остаться в нем; и я ушел. Дьобулус сказал напоследок:

— Ты можешь вернуться, когда захочешь, – и добавил: – Постарайся не очень сумасбродничать.

Я кивнул – подтверждая, что понял первое, но не обещая второе.

Мои прежние приятели встретили меня с изумлением. Один признался мне прямо:

— Хей, Принцесса, а мы уж думали, тебя кто-то прикончил, – он оглядел меня с ног до головы. – Хорошо выглядишь. Посвежел, щеки наел. Где пропадал?

Я рассказал ему, где и с кем, и он так побелел, что даже под слоем пудры было заметно.

— На твоем месте я бы забеспокоился о себе. Человек он не очень хороший.

— Почему?

— А ты не знаешь? Неужели не слышал?

— Как я услышу, прелесть моя, если я все время с плеером, включенным на полную громкость?

Он перечислил все ему известные сведения о Дьобулусе. Я был впечатлен.

— Но у них нет доказательств. Его уже лет пятнадцать мечтают посадить, но каким-то образом он всегда выходит сухим из воды.

— Да ладно, я уверен, из этого половина неправда.

— И половины этого достаточно, чтобы испугаться.

Однако я был в некотором роде польщен. На черном фоне преступлений Дьобулуса его симпатия ко мне казалась особенно сверкающей. Я решил, что еще повидаюсь с ним.

Пару месяцев я жил вполне весело и даже без особых съездов по фазе, но потом меня снова начало заедать уныние. Вместо того чтобы отуплять себя до состояния бревна, как раньше, я сбежал на неделю в дом главного преступника страны. Моя комната выглядела так, будто только и ждала меня, Дьобулус изголодался по мне, и лишь одно разочаровало – Лисица уехала в Ровенну, в университет. Я чувствовал, что вернулся домой. Дьобулус предложил устроить меня на учебу, но я отказался наотрез. В голове были одни фейерверки.