Книга Синие цветы II: Науэль, страница 19 – Литтмегалина

— Я просил тебя не встречаться с этим уродом.

— С этим не встречаюсь. Встречаюсь с тем. Какие могут быть возражения? Просто дружеская посиделка.

— Пожалуйста, я прошу тебя, избавься от него.

«Скорее от тебя, чем от него», – бормотал я себе под нос.

— Что? – переспрашивал Эллеке, не веря, и его лицо теряло последние крохи безмятежности. Я как будто бил его, не касаясь. Это было его ошибкой – давать мне власть. – Он выбрал низкий способ, чтобы привязать тебя к себе. Неужели ты сам не понимаешь? Тебе всего пятнадцать лет, и ты…

— Ну что я, что?

— Наркоман.

Наркоман? Я не так представлял себе наркоманов. Они где-то там, в бесплатных брошюрах, которые раздают подросткам в школе. Синие лица, красные глаза. А я просто периодически вдыхаю порошок. Ну как, периодически. Не чаще двух раз в день.

Я ржал в ответ:

— Ох, детка моя, все не так мрачно, как тебе представляется, – мне просто необходимо было глумиться. Моя последняя попытка сохранить равновесие, когда земля подо мной ходит ходуном.

У Эллеке не получалось убедить меня, его просьбы не действовали, и он пытался приказать, заставить. Страх за меня был как бензин для его здравомыслия – все выгорало в секунду. Но я был недосягаем и огрызался издалека. Мне было больно наблюдать его беспомощность, но в то же время она провоцировала меня нападать на него с большей яростью, отыгрываться за то время, когда беспомощным был я. Но ему, даже и ослабленному, все равно удавалось загнать меня в угол, и я начинал кричать на него:

— Оставь меня в покое! Оставь в покое! Не все ли тебе равно, где я, с кем я, что я?

— Не все равно. Я хочу, чтобы с тобой все было хорошо.

— Да что ты знаешь о «хорошем» для меня?

Он заглядывал мне в глаза, пытался обнять меня. Я отталкивал его с такой злобой, будто не было в этом мире никого, кого я ненавидел бы больше.

— Науэль, я не твой враг, – объяснял он тихо, осторожно, как будто боялся спугнуть. – Я беспокоюсь о тебе. Ты мне нужен. Неужели это сложно понять?

Это было невозможно понять. Никто не беспокоится обо мне. Я никому не нужен. Не знаю, зачем Эллеке напридумывал все эти глупости.

— Ты не знаешь меня.

— Я люблю тебя.

Никто не любит меня.

— Ты не знаешь меня, если говоришь так. Кого тогда ты любишь?

— Я люблю тебя.

Снова эта бессмысленная фраза. Слова вползали в мои уши, словно отвратительные насекомые, уже извивались где-то в мозге. Мне хотелось выскоблить их из себя.

— Я не могу это слушать! Оставь меня в покое!

В один момент я уговаривал себя быть добрее, не ранить Элле, но в следующий становился холоден, как смерть. Я могу говорить что угодно, но я не могу задеть кого-либо, нет. Между мной и другими людьми стена, которую мне не удастся разбить – ни для того, чтобы ударить, ни для того, чтобы дотронуться. Я слишком незначителен, чтобы мои слова или поступки могли иметь для кого-то значение.

— Пожалуйста, хватит, – просил Эллеке.

И одновременно я умолял его мысленно: «Просто признайся, что тебе все равно. Не зли меня своим спектаклем. Просто признайся, что ты ничего ко мне не чувствуешь, будь со мной честным».

Я сматывался в свой мирок, запирал его ото всех, ослеплял глаза искусственной красотой, оглушал уши музыкой. Второй альбом Ирис отчего-то казался мне печальным. Хотя Ирис пела о счастливых днях, я улавливал в ее голосе сожаление. Все замечательно, все прекрасно, так прекрасно и замечательно, как никогда не было и не будет. В интервью она старательно отметала вопросы касательно слухов о неверности ее мужа. Я пытался представить: где она сейчас? что на ней одето? что она делает? о чем думает? может быть, ей грустно? Если так, мне хотелось бы утешить ее. Для нее я был самым добрым человеком на свете – потому что она ничего не знала обо мне, не могла прикоснуться ко мне или бросить меня; потому что я не мог причинить ей вред и не должен был ради нее отыскивать песчинки золота в тоннах моего дерьма, выжимать из себя доверие, перекручивая себя, как половую тряпку. Но и тех капель, что я мог бы выдавить, было недостаточно.