Книга Синие цветы II: Науэль, страница 11 – Литтмегалина

Он первым обратил внимание на то, что, взрослея, внешне я становлюсь все больше похожим на отца.

— Да ты его копия, – сказал он, и я начал вопить на него, обзывая лживой сволочью, кретином. Потерял контроль над своей яростью.

Когда мы вернулись в наш город, я решил держаться от него подальше, но через две недели соскучился по порошку и пришел. Он – теперь Человек-Порошок – держался наглее обычного, но это было только начало.

В сентябре возвратившись в школу, я заметил в нашем классе новенького – Эллеке, и люто возненавидел его с первого взгляда. Четырнадцать – лучший возраст для ненависти, и я использовал все свои ресурсы по максимуму. Он был высоким – не ниже меня, прямо-таки источал уверенность и спокойствие и обычно выглядел задумчивым. Я сам не понимал, почему он выбешивает меня до того, что искры из глаз.

Я приходил в школу и весь день отслеживал Эллеке взглядом, с маньячным упорством выискивая в нем изъяны и не находя, что только заставляло меня смотреть пристальнее. Он же умудрялся не замечать меня, даже если я стоял в трех шагах от него, раскрашенный, как клоун, разодетый, как попугай. Мои колкости он не слушал, провокации игнорировал. Он был весь в себе, но ничто не заставало его врасплох. Он не нервничал и не смущался, когда его вызывали к доске. Всегда отвечал на вопросы учителя верно и без оговорок. Не клянчил шепотом на контрольной, чтобы ему дали списать. Он принципиально не использовал бранную речь – невероятно для меня, чей рот был вечной помойкой. Он был собран, сосредоточен и аккуратен. Когда к нему подкатил один из наших бешеных псов, что так и норовят укусить, и начал втирать, кто тут главный, Эллеке только насмешливо поднял брови, не снизойдя до ответа. И тот придурок растерялся: его даже не опустили, с ним просто отказались иметь дело, и это было вне его понимания.

У Эллеке было все, чего не было у меня. Я просто не мог его не ненавидеть. Он стал моим наваждением, и я не понимал, почему так получилось и что со мной творится. Я спотыкался на ровном месте и вообще пребывал в полном разброде.

Он «обнаружил» мое существование месяца через полтора. Я затупил, был схвачен, и мне как раз пересчитывали зубы на заднем дворе, нежно прижимая меня к стене школы, когда Эллеке остановился возле. Сунув руки в карманы, с полминуты он рассматривал действо, точно в цирк пришел, а затем потребовал со своим непременным спокойствием:

— Отпустите его. Воевать с ним – глупое занятие.

И те, разговаривать с которыми он обычно считал ниже своего достоинства, послушались. Я не умел быть благодарным и посмотрел на него волком, вытирая кровь со рта.

— Думаешь, мне нужна твоя траханая помощь?

Он улыбнулся, не показывая зубы:

— Очевидно, что да.

Мне хотелось разорвать его в сотню кровоточащих клочьев, но я просто стоял, онемевший, и пялился на него, как будто пытаясь растерзать его взглядом.

Эллеке развернулся, сунул руки в карманы и медленно побрел прочь. Он не мог уйти так просто, и я устремился за ним, пытаясь не думать, что на самом деле заставляет меня его преследовать. «Что ты вообразил о себе?» – вопрос застрял у меня в горле, как рыбья кость, но, когда я все-таки заговорил, я был способен только на ругань.