Книга Синие цветы I: Анна, страница 51 – Литтмегалина

Науэль схватил свечу и снова вышел, от чего я не была в восторге. Я надеялась, его аптечный резерв скоро опустеет. Но для этого он, к сожалению, должен весь его выжрать.

— И это больно, – Фейерверк погружался в воспоминания, и его лицо заволакивала тень.

— Больно? Где больно? – лучше бы я прекратила донимать его, но не могла заставить себя заткнуться.

— Ну, знаешь, – Фейерверк протянул мне руку, и я положила на нее ладонь. Его пальцы были шероховатыми, твердыми и теплыми. – Если что-то не в порядке с твоим сердцем, рукой, шеей или еще с чем-то, они начинают болеть. Душа точно так же. Ее как будто разрезают на куски. А я очень боюсь…

Он замолчал, и я, притомившись ждать уже через секунду, осведомилась:

— Чего? Окончательно сойти с ума?

С наших папирос – моей и Фейерверка – одновременно посыпался пепел.

— Да, – выдохнул он. – Развитие моей болезни невозможно остановить, но можно замедлить. Какой бы бедлам ни происходил в моей жизни, я никогда, никогда не забываю принять лекарство.

Я затянулась. От дыма, рассеянного в воздухе, кружилась голова, а после затяжки и вовсе потемнело в глазах. Что Фейерверк добавлял в свои папиросы?

— Я неоднократно проходил лечение. Оно неприятное, но помогает, в какой-то степени. В голове проясняется. Науэль помог с этим. И с лекарствами.

— Я такой блядски хороший, что просто может вырвать! – с нотками истеричной злости выкрикнул Науэль из комнаты, и, хватаясь за стены, я встала и пошла к нему.

Он сидел на краю кровати, низко опустив голову, и я спросила:

— Тебе плохо?

— Анна, просто оставь меня, – ответил он. – Дай мне пять минут.

Рука так и тянулась погладить его по голове, как несчастного ребенка, но колючки Науэля были подняты и остры как никогда, поэтому я не решилась его трогать. Я не понимала, зачем он мучит себя. Почему бы просто не заплакать, как все нормальные люди делают?

— Если будешь и дальше мешать алкоголь и таблетки, тебя и вправду вырвет, – сказала я и вернулась к Фейерверку.

Науэль действительно присоединился к нам через пять минут, что-то пробурчав по поводу нашего действующего на нервы молчания. Его вид становился все более причудливым: волосы растрепаны, на щеках горят красные пятна, в глазах тревожное, суетливое выражение, словно он пытается поймать какую-то мысль, а она раз за разом ускользает от него сквозь череп. Он зажег папиросу и вдохнул глубоко, не боясь закашляться, хотя поделки Фейерверка прямо-таки раздирали легкие. Манера курения Науэля не оставляла сомнений в том, что когда-то он был злостным курильщиком.

— Элла говорит, ты почти пропал. Без Анны и не появляешься нигде. Устал от старых друзей? – спросил Фейерверк.

— Только от тех, которые всегда готовы подумать обо мне лучшее. Я работал.

— Новый фильм?

— Не только. Телевидение, театр. Но в основном фильм, да.

— О чем фильм?

— Ни о чем. О ком. О Бинго.

— Кто такой Бинго?

— Ты действительно дремучий, Фейерверк, – рассмеялся Науэль. – Об этом трубили все газеты. Два года назад.

— Два года назад я был не в том состоянии, чтобы читать газеты, – напомнил Фейерверк. – Да и сейчас не читаю – опасаюсь, что меня от них заново вздрючит.

— Даже Анна знает, кто такой Бинго. Деверек Гароко. Он был конкретно поехавшим: открыл стрельбу в торговом центре. Семь человек уложил, пятнадцать ранил – и добился бы большего, если бы понаехавшая полиция не обломала все планы. Бинго закрыли, но до суда не удержали – вскрылся заточенной ложкой. По итогу всей истории шум стоял до небес. Народ обиделся, что вот уже и шмотки не дают покупать спокойно. К тому же Бинго был транссексуалом, – добавил Науэль, и Фейерверк с улыбкой переглянулся со мной: «Вот где собака зарыта». – Убийства, безумие, мини-платья и клёвые красные туфли – все ингредиенты для отличного скандала.