Книга Синие цветы I: Анна, страница 41 – Литтмегалина

Я сплю целыми днями. По вечерам меня будит Янвеке, вернувшийся с работы. Он растерян и зол. Он понимает, что происходит что-то не то, но не понимает, что именно. Я готовлю ужин и усыпляю Янвеке, подсыпая к еде порошок из капсул. Потом иду к фонарю, с которым уже сроднилась, и жду – иногда полтора часа, а иногда три и больше. Возвращаясь, я занимаюсь собой, и это ощутимо идет мне на пользу. Кажется, у меня все стало нормально – это невозможно, но стало. В моем сопротивляющемся сознании иногда возникают мысли о моей потере, и тогда я замираю, ощущая волны тоскливой боли. Но это переживание теперь только физическое. Я пережидаю его, как дождь. Оно мучит меня, как и раньше, но уже не сводит с ума, оставляет место и для чего-то другого.

Обычно я думаю о человеке, обратившем на меня внимание из сострадания или же пустой прихоти. Он заинтересовал меня, как ребенка что-то сложно устроенное и предназначенное неизвестно для чего. Когда-то и Янвеке подошел ко мне, чтобы помочь, но потребовал за это слишком много, а этому непонятному человеку не нужно от меня ничего, совсем ничего. Я это чувствую, и на этот раз я не ошибаюсь. Позже меня удивляет собственная уверенность в том, что если я захочу встретить его, я встречу – в то же время, на том же месте. Как будто мы заключили негласный договор.

Но проходят шесть дней… и заканчивается седьмой… Ночь с пятницы на субботу, почти полночь. Как и тогда… Я жду, и на этот раз дожидаюсь.

– Привет, – говорю я просто, когда он приближается, и в свете фонаря вокруг его глаз сверкают серебристые блестки.

– Привет.

Несколько минут мы стоим молча – я рассматриваю его, он позволяет себя рассматривать. В эти минуты я незамутненно, идеально счастлива. Его волосы теперь пепельные, отдельные пряди с оттенком фиолетового. Это смотрится необычно и красиво и сочетается с лавандовым цветом его глаз.

– Ты изменился. Как ты это сделал со своими глазами?

– Цветные контактные линзы.

– А какой у тебя настоящий цвет?

– Не помню.

Эта ночь холоднее той, и он утеплился – на нем светло-фиолетовое пальто и легкий шарф того же цвета, но на тон темнее. Мне хочется вцепиться в Науэля, убедиться, что он реален, но я не двигаюсь. Я словно связана.

– Я передумала себя убивать, – сообщаю я.

– Я заметил. Не могу сказать, насколько правильно это решение. Ты хочешь есть?

– Нет. А ты хочешь курить?

– Хочу ли я вонючее дыхание и желтые зубы? Конечно.

Он настроен прогуляться, я тоже. Не замечая холода, я иду слева от Науэля, бросая взгляды на его красивый профиль, его длинные ресницы, гладкую щеку, поблескивающие в его ухе серебряные сережки. Мой лучший сон, ставший явью… Я и сама не знала, сколько слов во мне накопилось. Я рассказываю Науэлю о том, что раздирает меня на части, но при этом чувствую только покой. Он впитывает мою горечь, как вата, почти не говорит, только слушает. Как и в прошлый раз, он кажется отстраненным и безразличным, но я ощущаю, что мои слова оседают в нем, остаются. Меня слушают! Впервые в моей жизни…

Он узнает почти все обо мне, а я – ничего о нем. Оно и к лучшему, я думаю. Мне нечем его удивить. Он же в любой момент сможет отыскать пару строк в своей биографии, которые шокируют меня до глубины души, и я пока не готова к этому. Мне хочется взять его за руку, я тянусь к нему – и что-то меня останавливает. Я могу пересказать ему самые неприглядные и болезненные эпизоды моей жизни… но я не могу к нему прикоснуться.