Книга Синие цветы I: Анна, страница 328 – Литтмегалина

— Мы забыли о контрацепции.

— Мне такое не свойственно, – сонно пробормотал Науэль мне в шею.

Я немного подумала.

— А мне свойственно.

— Более того, я совершенно уверен, что детей у меня нет.

«Со мной не успеешь разбежаться, как будут», – виновато подумала я и уснула.

Проснувшись, я бы не поверила своим воспоминаниям, но обвившийся вокруг меня Науэль убеждал в их подлинности.

— Привет, – он поцеловал меня, и мне стало немного лучше от того, что если с утра у него изо рта и не несет, как из гнилого дупла, то хотя бы не пахнет розами – какое успокаивающее несовершенство.

— Привет, – я так часто представляла себе нечто подобное этому утру, порой зависая, очарованная видениями, в очереди у кассы, что сейчас напряглась в ожидании окрика: «Девушка-а, чего вы застыли, берите свою колбасу и уходите». Но в этот раз никто не спешил привести меня в чувство.

Зевая, Науэль выбрался из-под одеяла и начал одеваться. Его кожа была такой белой, а сам он таким красивым, что ощущение ирреальности усилилось. Все было так прекрасно. Такая открыточная жизнь. С позолотой, с блестящим глянцевым покрытием.

— У тебя шрамы. На фотографиях я их не видела.

— Есть специальный маскирующий крем. А фотографии всегда врут. Все на них лыбятся, а кто в действительности счастлив? – он посмотрел в окно. Стоял идеальный зимний день. – Погуляем?

Я бы предпочла, чтобы он вернулся в постель, но еще не осмелела достаточно для такого предложения.

— А как насчет позавтракать? Я умираю от голода. Вчера мы забыли про ужин.

— Пообедать, ты хотела сказать?

Науэль набрал номер Альвианы. Она явилась через десять минут, толкая перед собой тележку, заставленную тарелками. Как мне показалось, Альвиана лучилась иронией, хотя сложно сказать, в чем это проявлялось – на ее подкрашенных светло-коричневой помадой губах не было и следа ухмылки.

Изобилие шныряющих вокруг дома охранников не помешало нам на прогулке – после проживания в доме Дьобулуса это казалось привычным. Свет лежал на снегу большими пятнами. Мы с Науэлем все еще чувствовали смущение. Разговор не клеился, но, когда Науэль протянул мне руку, я поняла, что слова нам и не нужны. Он был таким родным, таким неотъемлемым, как земля под ногами, как воздух. На меня накатила эйфория.

— Давай никогда не расстанемся!

В те минуты, среди солнечного света, снега и деревьев это казалось почти реальным. Науэль сморщил нос.

— Давай просто постараемся прожить эту неделю как последнюю, – предложил он.

Я истерически рассмеялась. Науэль поднял ладони.

— Хорошо! Я имел в виду, проживем ее хорошо!

И мы прожили хорошо еще ровно шесть дней и шесть ночей. Думаю, это был наш максимум. Не знаю, было ли на протяжении этого периода так истерически-солнечно, как мне запомнилось, или же это мои эмоции преображали окружающую действительность. Мы не делали ничего особенного: шатались по парку, разговаривали, принимали вместе ванну. По большей части мы просто не вылезали из постели. Казалось, во всем моем теле не осталось и клетки, которую бы не погладили, не поцеловали или не облизали. Это был чистый секс, когда мысли куда-то улетучиваются, а после обнаруживаешь, что чувствительность обострилась настолько, что ощущаешь даже движение крови по сосудам. Моя застенчивость пропала, а вместе с ней и моя неуклюжесть. Однажды, глянув в зеркало, я обнаружила, что в какой-то момент превратилась из гусеницы в бабочку. Волосы блестели, глаза сияли, и даже черты лица преобразились, смягчившись. Науэль тоже менялся. Я замечала в нем ту же расслабленность, что и в себе. Он перестал сжимать губы и скрипеть зубами во сне и был разговорчив как никогда.