Книга Синие цветы I: Анна, страница 167 – Литтмегалина

— Если начистоту, то больше для того, чтобы пообщаться с тобой, дорогой, – возразил Эрель, потянув Науэля за кончики волос. – Ну и тебя проведать, Анна, – он оглянулся на меня. – И, Эль… я должен сказать тебе еще кое-что, – Эрель провел расческой по волосам Науэля, оставляя бороздки в мокрых прядях.

— Только ничего серьезного, – буркнул Науэль.

— К сожалению, это серьезно. Это касается Олле.

Повисла долгая пауза. В зеркале я увидела окаменевающее лицо Науэля, и в груди мгновенно набухло холодное, неприятное ощущение тревоги. Я знала, что скажет Эрель. И Науэль тоже знал.

— Он погиб, – сообщил Эрель будничным тоном, как будто это могло уменьшить мрачность его слов, и, не дожидаясь вопросов, продолжил чуть торопливее, чем позволяло его притворное спокойствие: – Он переходил дорогу, и его сбила машина. Да, на красный свет. Да, это выглядит, будто он сам подставился, но кто знает, что было на самом деле, верно? – Эрель щелкнул ножницами.

— Да, кто знает, – выплюнул Науэль. – Всегда есть успокоительный шанс на несчастную случайность. Блядь.

Эрель погладил его по макушке.

— Даже если и нет. Он к тому шел, Эль, с самого начала. Ты ничего не мог сделать.

— Щенячья беспомощность, – злобно заключил Науэль.

— Да, ничего не получилось, но ты единственный пытался. Он всегда был такой странный… Мне неприятно признавать, но никто из нас не испытывал к нему симпатии.

Припомнив Олле, я мысленно согласилась с Эрелем. Я видела Олле всего несколько раз. Это был длинный нескладный парень, предпочитающий мятые брюки и растянутые свитера. Хмурый и замкнутый, с вечно отсутствующим взглядом, он вызывал интерес, но к нему было легче испытывать неприязнь или равнодушие, чем сочувствие, таким неприступным он казался. Все, что я знала о нем, стало мне доступным со слов Науэля. Олле был одержим суицидальными мыслями. Он рос вполне нормальным ребенком – или же ребенком, производящим впечатление нормальности, пока, накануне своего тринадцатилетия, не сбежал из дома. Домой его вернули только через три недели. Истекающий кровью, он был обнаружен на другом конце страны – войдя в море, он вскрыл себе вены.

— Извини за вопрос… я понимаю, что это неуместно, но мы все любопытствуем… хотя бы с тобой у него что-нибудь было?

Науэль посмотрел на Эреля с возмущением. Эрель поднял вверх руки с ножницами.

— Я понимаю, я плохой. И все же?

— Почти.

— То есть? Насколько почти?

— Хватит, – отрезал Науэль.

— Хорошо-хорошо, – Эрель пожал плечами. – Что насчет волос? Режем? Уверен?

— Да хоть совсем откромсай мне голову, – ответил Науэль угрюмо. – В последнее время на нее валится так много бед, что она мне надоела.

Несколько минут слышалось только щелканье ножниц, отсекающих обесцвеченные пряди. Потом Науэль выдавил:

— Мы с ним недавно поссорились.

— С чего бы? – спросил Эрель.

— Мы ходили на концерт Аделии. Ее голос был чудесным, она сама была чудесной, все было на удивление хорошо. И после он мне сообщает: «Я так счастлив, что мог бы умереть» – и уходит в туалет. Мне эта фраза сразу не понравилась. Он долго не возвращался, и я пошел за ним. А он себе руки порезал в кабинке. И не просто порезал, а располосовал. Гребаный кретин, как только смелости хватило. И ржет. Я вызвал неотложку, а он еще пытался мне помешать. Дрался со мной, представляешь?