Книга Гнилое яблоко, страница 74 – Литтмегалина

(солнца нет здесь, оно выше, в настоящем небе, над этим белым маревом, накрывшим Долину, как крышка)

смотрит на меня. Я нравлюсь Долине таким? Окровавленным и грязным, с воспаленными глазами и волосами, полными прутиков. Нравлюсь, я уверен. Вызываю у нее желудочные брожения. Она готова заглотить меня на завтрак. Уже тянется ко мне большой вилкой. Я едва не рассмеялся от этой мысли, но сдержался, помня, что лучше не дергаться – станет еще больнее. Ну же, признайся себе, пока тебе весело: «Ты стал уязвимее. Даже сейчас… на свету… чувствуешь, как собираются тени вокруг».

Где там шляется Отум? Раньше мне не приходило в голову, но те… двое… они действительно убили друг друга? Или Отум убил их? Я так запутался; не знаю, кому и во что верить. Отум говорил, что его заводит близость смерти… тогда происходящее здесь должно вызывать у него сучий восторг. К сожалению, я лишен возможности сесть и спокойно обсудить с ним, планировал ли он резню заранее или же решение прикончить нас пришло к нему спонтанно, вдохновленное свежим воздухом Долины.

Я остановился, чтобы потереть глаза. Их нестерпимо жгло, и иногда я чувствовал, как из-под раскаленных век вытекают слезы. Это все пыль, проклятая пыль. Она настолько мелка, что ее невозможно рассмотреть в воздухе, но, вдыхая ртом, ощущаешь ее пресный вкус, с каждым днем все более отчетливый. Я закрыл глаза – под веками белым-бело, как засыпано снегом. И затем медленно проявились красные капли…

Я почувствовал его секундой раньше, чем обернулся. Позвал по имени, но он побежал прочь, и лишь покачивающиеся ветки там, где только что он стоял и смотрел на меня, подтверждали, что я действительно его видел.

— Миико, остановись!

Он удирал со всех ног. Я слышал ужас в его дыхании, когда догонял его, проламывая колючие, норовящие ударить в лицо ветки. Мои пальцы скользнули по его руке, холодной и мокрой, как дохлая рыба, но не смогли удержать его.

— Миико, да не будь ты… – взорвался я.

И, нагнав, толкнул его в спину.

На секунду меня ослепила собственная боль. Затем я осознал, что нависаю над Миико, вжимая его в землю. Из-под моей раненой ладони по его полосатому свитеру растекалось пятно крови. Маленький гаденыш, пытался сбежать. Мне хотелось ударить его так, чтобы больше он с места не сдвинулся. Ударить… Когда я смотрел на его беззащитный затылок… когда я слышал его хрип… когда я ощущал, как приподнимается его спина в судорожном дыхании… мне представлялось, как я беру его за волосы и бью лицом о жесткую землю, пока не разобью в фарш его нос и губы. Мышцы в предплечьях судорожно дернулись…

Я посмотрел на свои пальцы (черные кончики грязных ногтей и красные заусенцы) и медленно втянул в себя воздух. Затем отпустил Миико и встал, глядя на его распростертое тело. Я просто не мог поверить, что эта секундная злоба была моей.

Миико поднялся с сонной невозмутимостью, выдающей его богатый опыт переживания подобных ситуаций. Он столько раз валялся на полу, получая пинок за пинком. Казалось, сама привычность ситуации, даже если совершенно отвратной, подействовала на него успокаивающе, и сейчас он смотрел на меня невозмутимо, с неясным узнаванием. Попроси я его назвать мое имя, он едва ли бы справился. Я догадывался, как он рассуждает: «Нет смысла бежать, раз все равно догонят. Посмотрим, что будет дальше».