Книга Безбашенный, страница 78 – Кира Сорока

Пачка печенья упала на пол. Длинный ушёл, и я прошептал себе под нос:

— Я не сирота... Не сирота я.

Хотя совсем не был в этом уверен. У многих были воспоминания о родителях. А у кого-то даже фотки. У меня ничего не было. Ничего.

Шмыгнув носом, нерешительно наклонился и поднял печенье. Мой взгляд метнулся к комнате девчонок, в которую как раз зашли две из них. Почти сразу же оттуда послышался плач. Попятившись, я шагнул в сторону и спрятался за колонной. Пачку с печеньем крепко прижимал к груди.

Раздались голоса, мимо меня кто-то быстро прошёл.

— Совершенно ясно, кто это сделал! — это был голос директора. — Вот же обормоты! Быстро обыскать комнату старших.

— Виктор Степанович, но они ведь тоже дети! — запричитала Тамара Павловна. — Лёша жаловался, что у девочек всегда подарки лучше. Они взрослые уже, всё понимают.

Директор с воспитательницей остановились совсем близко ко мне. Я дрожал, прижавшись к колонне. Директор зашептал:

— Девочки получают сладости сами знаете, от кого. Он очень расположен к нашей Лизе. Вы же помните, что он был... кхм... знаком с её матерью.

— Тогда нужно делить его подарки на всех, — упрямилась Тамара Павловна. — Что, Лиза какая-то особенная?

— А Вы ему об этом скажите! — рявкнул директор и, судя по всему, ушёл.

Тамара Павловна негромко произнесла:

— Лизочка ничего из этого и не ест. Всё девочкам отдает.

Она тоже ушла. Я вышел из укрытия. Пачка печенья жгла ладонь.

— Лиза... — непроизвольно слетело с губ.

Я её знал. Мелкая, светловолосая, глаза голубые. Всё время улыбалась.

Чё она лыбилась? Остальные девчонки в основном ревели, а она лыбилась или молчала.

Мы ни разу не разговаривали с ней. Даже на прогулке.

Побежал в свой корпус, укрылся в комнате. Сел на пол между двумя кроватями и вжался спиной в стену. Дрожащими пальцами открыл упаковку с печеньем. Достал одно. Круглое, двойное, с белой глазурью посередине. Прежде чем отправить печенье в рот, посмотрел на свои тощие руки.

Мне можно это съесть. Можно! Я заслужил. Я стоял на шухере.

Однако я не почувствовал желанного удовольствия от сладости во рту. Ничего не почувствовал, съев печенье, отнятое у девчонки.

Медленно выплываю из сна, ощущая тяжесть в груди. Мозг быстро прокручивает тоскливые кадры обрушившихся на меня воспоминаний. Серые унылые стены, тычки, пинки, затрещины... Голубые глаза... Тамара Павловна...

Какого хрена?

Давно мне это дерьмо не снилось. Я приказал своей памяти всё забыть. И в моих снах никогда не было Лизы. Или я действительно её забыл?

Разлепляю веки. На меня смотрят голубые глаза. С волнением. Лиза... Мы держимся за руки, наши пальцы переплетены.

— Ты проснулась уже? — голос хрипит ото сна.

— Да... Ты говорил... Во сне... Что тебе снилось?

— Хрень всякая, — нервно усмехаюсь, потерев ладонью лицо.

А потом из меня вдруг вырывается:

— И ты. Ты мне снилась. В детском доме. Помню твои глаза голубые. Так же нежно смотрели на этот мир. Твои глаза совсем не изменились, Лиз.

Она делает судорожный вдох. Тянется к моему лицу, неуверенно гладит пальчиками по щеке. Мы тонем в глазах друг друга.

— Значит, ты всё-таки помнишь детский дом.

— Предпочитаю не помнить, — вновь хрипит мой голос.

Она с пониманием кивает.

Твою ж мать! Что я там во сне наплёл?

Зажмуриваюсь. Хочется застонать от беспомощности. Собственная уязвимость меня душит, выкручивает внутренности. Заставляет срываться в агрессию.