Книга Последняя царица. Начало, страница 21 – Ива Лебедева

Следующий шаг по этой дороге случился совсем скоро и словно бы сам собой. Прасковья с Авраамом его ожидали, но все равно произошел он внезапно.

В дом к воеводе пожаловал отец Тихон, протопоп Свято-Троицкого собора, глава местной церкви. Входил он неспешно, словно не человек, а сама строгость на двух ногах. Ряса — чернее ночи, клобук низко надвинут на лоб, из-под него глядят глаза, острые и холодные, как февральские сосульки. Лицо — сухое, в морщинах-бороздах, будто вспахано невзгодами и неустанным чтением пыльных фолиантов. Запахло ладаном, воском и чем-то неуловимо кислым — монастырской постной пищей. Отец Тихон на всю округу славился строгостью и нетерпимостью не только к расколу, но и ко всякому новшеству, что предками не дадено, а стало быть, и нынче не нужно.

— Мир дому сему, Илларион Аврамович. — Голос у отца Тихона был низкий, подспудный, словно из-под земли, но каждое слово отчеканено. — Послание от владыки митрополита...

Он замолк, замер на пороге. Взгляд его, скользнув мимо воеводы, впился в источник света на столе. В ту самую лампу под бутыльным колпаком, что горела ровно и ярко, заливая грамоты и резьбу столешницы почти дневным сиянием. На самом деле, конечно, до настоящего дневного света ей было далеко, но по нынешним временам и спирта со скипидаром хватало для чуда.

— Сие... что за новоизмышление? — вырвалось у протопопа. Голос утратил ровность, в нем зазвенела сталь. — Свет не свечной. Стекло не лампадное.

Он шагнул вперед, его тень, огромная и колючая, метнулась по стене. Запах скипидара, приглушенный спиртом и стеклом, но все же уловимый, будто подтверждал худшие подозрения.

Илларион Лопухин вскочил, неловко заслоняя лампу корпусом. По лицу его пробежала тень досады и тревоги — не ко времени пожаловал протопоп, ох не ко времени!

— Отец Тихон, дети, грешным делом, баловались, диковинку вот выдумали... — запнулся он, чувствуя, как слова вянут под ледяным взглядом протопопа.

— Баловались?! — Голос отца Тихона грянул как обвал в горах. Он ударил посохом о дубовую половицу — звонко, гулко. Лампа под колпаком тонко звякнула в ответ. — Свет — дар небесный! Не игрушки сие для барчуков и девчонок! На кудесничество смахивает! На раскол! На потакание лукавому! — Рука его поднялась, пальцы сложились для крестного знамения — грозного, отгоняющего.

И тут, словно тень от облачка на солнце, возникла Прасковья. Еле перевела дыхание — мчалась на Абрашин тревожный зов со всех ног.

— Батюшка Тихон, — начала она, и голос ее слегка дрожал, но дрожал так, будто от благоговения, а не страха. — Прости нас, неразумных! Сей светильник не для забавы был затеян!

Она подняла на протопопа глаза — большие, темные, полные искренней, казалось, тревоги. — Для труда, батюшка! Для труда во славу Божию! Чтобы маменька с домочадцы в долгие зимние ночи не губили очей, а шили пелены для Покровской обители, низали четки из камушков уральских — красоту для Дома Господня! Чтобы братцы лучше науку постигали. Чтобы тятенька грамоты государевы разбирал, службу царскую! — Голос ее дрогнул сильнее. — Но вижу ныне, батюшка, что не нам, грешным, им пользоваться! Он — для дела святого!

Прасковья резко повернулась к отцу. Взгляд ее, мгновенно потерявший смиренную влагу, стал острым, требовательным: