Книга Каратель. В постели с врагом, страница 68 – Виктория Кузьмина

— Я же говорю, ты ни хрена обо мне не знаешь, Тимофей Борзов.

Голос набирал силу. Не крик. Тихое, четкое требование. Я указала ему на стул в дальнем углу архива, у заваленного папками стола. Потом подошла к двери, наконец закрыла ее на замок.

Мягкий щелчок замка отрезал нас от внешнего мира. Нужно было сделать это давно, но черт… мне так снесло голову от того, как он накинулся, как поцеловал. Как всегда, он действовал на меня, как ураган, сметая все логические построения, оставляя только хаос чувств.

Я повернулась к нему. Он не сел. Стоял, прислонившись к стеллажу, скрестив руки на груди. Ждал. В его позе была все та же первобытная мощь, но теперь она была обернута вниманием. Он слушал. Впервые по-настоящему слушал.

— Начнем с того, что я вообще не хотела выходить замуж.

Он нахмурился. Взгляд снова метнулся к кольцу.

— А это тогда на какой черт на палец надела?

Я сжала виски двумя пальцами. Усталость, напряжение всех этих дней, недель, лет давило тяжелым грузом. Говорить об этом… раскрывать эту гнилую, постыдную правду своей жизни… Но он должен был понять. Должен был наконец увидеть не дочь своего врага, не «куклу», а человека, попавшего в ловушку.

— Тимофей, а ты думал, почему я могла оказаться на той трассе? Почему мы вообще с тобой встретились?

Он не отвечал. Только смотрел. Золотистый оттенок в его глазах стал глубже, интенсивнее. Я словно почувствовала, как его зверь вылез наружу, насторожился, внюхался в каждое слово. Воздух в комнате стал гуще, заряженным.

— Ты… расскажешь мне? — тихий вопрос, почти шепот. В нем не было требовательных нот.

Он все чаще говорил со мной на равных. Единственный мужчина в моей жизни, который говорил со мной на равных. Несмотря на все, что между нами происходило раньше. Он ведь даже в гневе заботился обо мне.

Признавал, что за всеми его действиями, за всей яростью и жестокостью скрывалась пустота незнания. Он мстил слепо, не видя всей картины.

Я кивнула. Медленно опустилась на край стола, чувствуя холод дерева сквозь тонкую ткань халата. И начала говорить. Голос был сначала тихим, прерывистым, но с каждым словом набирал твердость. Я рассказала про отца. Про то, как после их смерти мир сузился до размеров золотой клетки. Про постоянный контроль, увольнения с работ, отрезанные пути к независимости.

Потом, скрепя сердцем… про охотничий домик. Про то, как отец «попросил» навести там порядок перед его приездом. Как я, наивная, согласилась, радуясь возможности вырваться из города.

Как с наступлением темноты Он вошел без стука, с той же ледяной, уверенной улыбкой. Как его слова, его прикосновения, его намеки стали яснее любой угрозы. Как я поняла, что это не визит, а сдача товара.

И как в панике, в одном шелковом топе и шортах, выскочила в метель, села в машину и поехала, не видя дороги, лишь бы подальше.

— Я только и успела, что сбежать, как была, — закончила я, и голос окончательно сел.

От каждого моего слова Тимофей сжимал кулаки все яростнее. Мускулы на его челюсти играли, глаза стали почти полностью золотыми, дикими. Он был не просто зол. Он был воплощением бури, едва сдерживаемой человеческой оболочкой.

В конце он только тихо, сдавленно произнес, и каждый звук был как удар топора по дереву:

— Я убью этого гондона.