Книга Каратель. В постели с врагом, страница 51 – Виктория Кузьмина

Шея, в том месте, чуть ниже уха, где он оставил тот быстрый, почти неосязаемый поцелуй-метку, горела. Не болела. Горела, как будто под кожей тлел крошечный уголек. И с каждым днем жар нарастал, становясь назойливым, постоянным напоминанием.

Это было невыносимо. Мерзко.

Ненавижу его,— шептала я себе, умываясь по утрам ледяной водой, пытаясь смыть следы ночных кошмаров и собственного стыда. Ненавидела за то, что сделал. И за то, что даже здесь, в этой безопасной, стерильной клинике, он все еще владел частью меня. Против моей воли.

Час окончания работы. Я надела свое скромное пальто, взяла сумку, погасила свет в архиве и вышла в длинный, белый, ярко освещенный коридор. Путь к выходу лежал через главный холл.

И тут мир резко качнулся на оси.

Я замерла, вжавшись в стену, будто пытаясь стать частью штукатурки. В двадцати метрах от меня, у стойки администратора, стоял он.

Тимофей Борзов.

Его широкая спина в темной, дорогой куртке была мне так знакома, что сердце на миг остановилось, а потом рванулось в бешеной, панической пляске. Он был здесь. В моем городе. В моем укрытии. Он говорил с девушкой за стойкой, его голос, низкий и глухой, доносился обрывками.

Но не это приковало меня к месту, высасывая из легких воздух.

Рядом с ним, слегка операясь на его руку, стояла девушка. Хрупкая, почти воздушная блондинка с идеальными волосами, уложенными в мягкую волну. Ее лицо было утонченным, красивым, с большими светлыми глазами. И на ней было свободное платье из мягкой ткани, которое не могло скрыть явного, округлого живота. Она была беременна. Сильно беременна.

Он что-то сказал ей, наклонившись, и в его профиле, обычно таком суровом, мелькнуло выражение… нежности? Заботы? Осторожности. Он положил свою огромную ладонь ей на спину, легкий, оберегающий жест.

У него есть девушка. Женщина. Та, что носит его ребенка.

Внутри у меня все сжалось. От какого-то более страшного, леденящего понимания. Я была для него ничем. Даже не вещью. Мимолетным орудием. Способом нагадить моему отцу. Пылью на сапогах. Он спасал меня не потому, что видел во мне что-то. А потому, что так было нужно его зверю. А потом использовал, потому что мог. А его настоящая жизнь, его заботы, его нежность — были здесь, с этой хрупкой красавицей, ждущей его ребенка.

Стыд, который я чувствовала все эти дни, вспыхнул новым, ослепительным огнем. Я не только жертва. Я — дура.

Горло сжалось спазмом. Я почувствовала, как предательский жар на шее вспыхнул с новой силой, будто отвечая на его близость. Меня затрясло. Ненависть, наконец-то, стала чистой, как лезвие. Острой и беспощадной. К нему. И к себе.

Я резко развернулась и почти побежала в противоположную сторону, к служебному выходу, не оглядываясь. Мне было физически плохо. Воздух в легких стал густым и ядовитым. Я выскочила на холодный, темный двор, прислонилась к мокрой кирпичной стене и, закрыв лицо руками, подавила рыдание, которое рвалось наружу.

Он не просто надругался. Он показал мне мое место. Самое дно. Ниже которого уже не было. И теперь я должна была с этим жить. С этим знанием. И с этим огнем на шее, который, казалось, горел теперь не от его прикосновения, а от моего собственного, беспросветного унижения.