Книга Невеста с придурью, страница 32 – Людмила Вовченко

Анна щурилась от ветра и пыли, пока Алис разрывала старые подушки и вытряхивала сбившуюся набивку на большое полотно.

Работа оказалась мерзкой.

Шерсть из старых подушек свалялась комками, набрала в себя пыль, запах тела, дыма, сырости и всего того, чем люди дышат ночами годами. Анна несколько раз закашлялась, раз чихнула так, что Алис захихикала в рукав, и почувствовала, как у неё начинает чесаться нос и злиться характер.

— Это же не подушки, — пробормотала она, переворачивая очередной свалявшийся пласт. — Это могила для шеи.

— Для чего? — не поняла Алис.

— Для костей, — отмахнулась Анна. — Голова на таком спит — и потом не радуется.

— Голова здесь вообще редко радуется, — заметила Алис.

— Теперь понятно почему.

Они работали рядом, и постепенно между ними установилось то осторожное перемирие, которое бывает у женщин, занятых одинаково неприятным делом. Не дружба. Не близость. Просто обе уже поняли, что быстрее закончить работу можно только вместе.

Анна сортировала набивку. Грубую шерсть — в одну сторону. Мягкую, ещё годную, — в другую. Сено и сор — отдельно. Иногда среди старой набивки попадались сухие веточки, пучки полыни, можжевеловые иглы.

Она подняла один такой высохший комочек, растёрла пальцами, вдохнула.

Аромат был слабый, почти выветрившийся, но терпкий, холодный, лесной.

И в голове сразу всплыло: подушки, мешочки, лаванда, можжевельник, мята, чтобы воздух был суше, чтобы не так тяжело спалось, чтобы запах тела не въедался так быстро, чтобы вши и моль…

Анна резко остановилась.

Потом подняла голову на Беатрису, которая стояла у двери кладовой и разбирала короб с верёвками.

— У вас сушёные травы на подушки кладут специально?

Беатриса посмотрела на неё поверх короба.

— Иногда. Когда есть что сушить и когда женщины в доме не ленятся.

— Мало кладут.

— Это ты по запаху поняла?

— По тому, что почти ничего не осталось.

Беатриса подошла ближе, взяла у неё из пальцев высохшую веточку, потерла.

— Можжевельник. Его обычно хватает ненадолго.

— Значит, надо добавлять чаще.

— Надо, — согласилась Беатриса так спокойно, что Анна подняла глаза.

Хозяйка дома смотрела уже не настороженно, а оценивающе. Не «что с ней стало», а «что из этого выйдет».

Это было странно приятно.

К полудню у них выросли три кучи: сор, грубая шерсть и более мягкая набивка. Анна сидела прямо на перевёрнутом ящике, волосы выбились из-под платка, кончик носа покраснел, руки были в пыли и колючках, но внутри неё жило почти злое удовлетворение.

Так.

Уже лучше.

Она подняла одну из пустых наволочек, развернула, посмотрела на швы.

Грубая ткань, неровно прошитый край, местами протёрто, но не до дыр.

И снова — мысль.

Распороть. Перевернуть. Укрепить угол. Простегать по центру, чтобы набивка не сбивалась. Если пустить тонкую полоску кожи по краю — нет, здесь это лишнее и дорого. Но плотной ниткой пройтись можно. И не так, не через край, а…

— Вы опять так смотрите, — сказала Алис, стоя над ней с охапкой вытряхнутой шерсти. — Словно сейчас соберёте армию и всех нас переставите.

Анна подняла на неё глаза.

— Нет. Пока только подушки.

— А подушки чем виноваты?

— Тем, что они убивают шеи.

— Да что вы всё о шеях…

Анна вдруг коротко рассмеялась. Не громко, но живо.

Алис замолчала, уставившись на неё с откровенным изумлением. Видно было: смех этой госпожи она прежде слышала только злой, капризный, пустой. Такой — нет.