Книга Невеста с придурью, страница 102 – Людмила Вовченко

— Сначала можешь ругаться. Потом порадуешься.

— Очень мужской подход.

— Практичный.

Она уставилась на него.

— Ты это сейчас у меня украл?

— Всё лучшее — от жены.

И вот тогда она всё-таки рассмеялась по-настоящему. С облегчением. С дрожью. И только потом, уже через смех, почувствовала, как глаза щиплет.

Рено притянул её к себе.

Без слов.

Просто крепко.

И в этой тишине она поняла: да. Что бы ни было дальше — оно уже не страшно.

Когда Беатриса узнала, она сначала молчала так долго, что Анна успела мысленно выстроить целую речь о праве женщин на собственное тело, дом и ошибки. Потом свекровь встала, подошла ближе, положила ладонь ей на живот — коротко, почти деловито — и сказала:

— Значит, теперь мне надо успеть научить тебя не только зарабатывать, но и сидеть спокойно.

— Я не умею сидеть спокойно.

— Значит, начнёшь. Ради разнообразия.

Потом повернулась к сыну:

— А ты не стой дубом. Порадуйся как-нибудь. Только не глупо.

Рено, к изумлению Анны, действительно улыбнулся. Так открыто, что даже Матильда, стоявшая у двери, ахнула и сразу зажала себе рот ладонью.

— Я могу сказать? — спросила она.

— Говори, — разрешила Беатриса, уже заранее с видом женщины, которая готовится к очередной неожиданной правде из детского рта.

Матильда торжественно объявила:

— Я буду старшая.

Анна рассмеялась сквозь слёзы.

— Да, будешь.

— И Лиз тоже.

— Ну это уж как она заслужит, — пробормотала Беатриса.

Зима пришла мягче прежней.

И дом встретил её не так, как год назад. Стены не свистели. Углы не дышали ледяной сыростью. Подушки были плотные, тёплые, пахнущие травами. В кладовой стояли запасы, уложенные с умом. Под навесом ждали отправки два дорогих заказа. На крюках висели дорожные куртки, уже по рисунку узнаваемые как “работа Монревелей”. У ворот лежал плотный настил. Вода была ближе. Тепло — лучше. Люди — спокойнее.

И в середине этого дома была Анна.

Не девчонка, которую привезли в горы с позором, не растерянная чужая душа в чужом теле, не временная невестка с характером.

Женщина, на которой всё теперь держалось не меньше, чем на самой Беатрисе.

Роды начались ночью.

Не бурно.

Тяжело.

Долго.

Дом не спал. Матильду забрали к Алис. Жеро дважды чуть не умер от тревоги на дворе и был отправлен колоть дрова, чтобы не путаться под ногами. Рено сначала метался, потом сжал зубы и делал всё, что ему говорили. Беатриса была рядом всё время — жёсткая, спокойная, страшная в своей сосредоточенности, как сама судьба, если бы у неё были сильные руки и острый язык.

Анна потом плохо помнила многое. Боль. Пот. Тяжёлое дыхание. Руку Рено в своей ладони. Голос Беатрисы: “Не смей сейчас сдаваться, я в тебя слишком много вложила”. Смех сквозь слёзы. И вдруг — крик. Новый. Тонкий. Яркий. Такой, от которого весь дом как будто распахнулся изнутри.

— Девочка, — сказала Беатриса через мгновение, и в её голосе впервые за всё время прозвучало что-то хрупкое. — Упрямая. Хорошая. Наша.

Анна плакала и смеялась одновременно.

Рено сидел рядом, белый как мел, и смотрел на ребёнка так, будто видел чудо, которое почему-то решили доверить именно ему.

Матильду пустили утром. Она вошла тихо, с Лиз под мышкой, посмотрела на свёрток в руках Беатрисы и шёпотом сказала:

— Она маленькая.

— И слава Богу, — пробормотала Беатриса. — Хватит нам в доме одного Жеро.