Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 40 – Ник Савельев

— Проснулся?

Голос раздался от двери. Катарина стояла на пороге спальни с чашкой кофе в руках. На ней была мужская рубашка — слишком широкая в плечах, явно оставшаяся от покойного капитана. Рукава закатаны до локтей, ворот распахнут, волосы распущены и падают на плечи светлыми волнами. Солнце из окна подсвечивало их изнутри, делая похожими на расплавленное золото.

— Доброе утро, — сказал я. Голос был хриплым со сна.

Она подошла, села на край кровати, протянула мне чашку.

— Который час?

— Скоро восемь, — ответила она спокойно. — Но ты никуда не пойдёшь.

— В смысле?

— В прямом, — она взяла мою свободную руку, переплела свои пальцы с моими. — Хочу, чтобы ты побыл со мной. Хотя бы до обеда.

Я смотрел на неё. На её спокойное лицо, на серьёзные серые глаза, на рубашку покойного мужа, которая делала её одновременно и уязвимой, и сильной.

Она отпустила мою руку, встала, подошла к окну. Солнце обливало её светом, и рубашка просвечивала, рисуя силуэт.

Я отставил чашку на тумбочку. Встал, подошёл к ней. Обнял со спины, уткнулся лицом в её волосы, они пахли лавандой и сном. Она рассмеялась тихо, прижалась спиной к моей груди.

— Иди умойся. Я сделаю ещё оладьев. И ни слова про дела до полудня.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время, настоящей, дурацкой, счастливой улыбкой.

— Договорились.

Я пошёл умываться. Вода в кувшине была холодной, но я этого почти не почувствовал. За стеной звякала посуда, шипело масло на сковороде, и пахло корицей. Катарина напевала что-то тихое, пока возилась у печи.

Я вышел из-за перегородки, мокрый, взлохмаченный. Она оглянулась через плечо, усмехнулась.

— Красавец.

— Сам знаю.

Она швырнула в меня полотенцем. Я поймал. Сел за стол, где уже стояли чашки, масло, сахарная пудра в ситечке.

— Насыпай сам, — сказала она. — А то я слишком много кладу.

Я взял ситечко, посыпал оладьи. Белая пудра оседала на золотистой корочке, таяла, превращалась в сладкую глазурь.

— Катарина, — сказал я.

— М?

Она поставила сковороду на подставку, подошла, села ко мне на колени, обняла за шею.

Я вышел от Катарины около полудня. Солнце пробило туман, и канал блестел так ярко, что глаза резало. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Как дурак. Хорошо, что никто не видит.

К конторе Жака на Брейстрат я подходил без четверти час. Опаздывал часа на четыре, если считать с восьми утра, когда должен был явиться лейтенант Восс. Впрочем, после вчерашнего мне было всё равно. Почти.

Я толкнул дверь и вошёл. В конторе было тихо. Жак сидел за своим столом, развалившись в кресле, и делал вид, что читает какие-то бумаги. Увидев меня, он поднял бровь и едва заметно кивнул в угол. Я посмотрел туда.

В углу, за новым столом сидел человек. Лет тридцати, невзрачный до полной незапоминаемости. Русые волосы, серые глаза, серая куртка, никаких особых примет. Он сидел неподвижно, положив руки на стол, и смотрел прямо перед собой. Не на меня. Не на Жака. Просто в пространство. Лейтенант Восс.

Я перевёл взгляд на Жака. Тот пожал плечами с таким выражением, будто хотел сказать — «business as usual». И снова уткнулся в бумаги.

— Здравствуйте, местер Восс, — поздоровался я.

— Приветствую, местер де Монферра, — отозвался он, коротко взглянув на меня, и снова уставился в никуда.

Я подошёл к своему столу, сел, разложил бумаги. Краем глаза я следил за Воссом. Он не шевелился. Вообще. Сидел, как статуя. Только его грудь поднималась и опускалась, выдавая, что он всё-таки живой.