Книга 1636. Гайд по выживанию, страница 131 – Ник Савельев

Ван Лоону был нужен почтмейстер, который проследит, что шифровки будут отправлены и получены без сбоев. Несомненно. Но этого мало. Еще, возможно, ему был нужен курьер, который поедет с устными поручениями, будет говорить от его имени и понимать, что говорит. Для этого я должен был знать контекст.

Но это не всё. Он знал, что за мной кто-то стоит. Он не дурак. Вместо того чтобы убрать меня, он решил меня использовать. Как де Мескита решил использовать Жака и Дюваля. Через меня теперь можно кормить дезинформацией тех, кто ими интересуется. Я стану проводником. Понесу своим хозяевам то, что ван Лоон захочет передать.

Своим хозяевам. Я усмехнулся. У меня слишком много хозяев. Надо с этим что-то делать.

Ещё один вариант, как меня мог бы использовать ван Лоон — в качестве ложной мишени. Когда им понадобится отправить что-то в Амстердам. Что-то очень важное. Они отправят не одного курьера, нескольких. Только один будет настоящий. Остальные — такие же болваны, как я.

Ну и последнее, самое простое. Если переговоры пойдут не так, если испанцы провалятся, или статхаудер узнает слишком рано, ему понадобится тот, на кого можно свалить всё. Чужак, гугенот, который занимается подозрительными делишками. Идеальный козёл отпущения. Моя роль будет убедительной, потому что я сам буду верить, что я участник заговора.

Я посмотрел на луну. Она стояла высоко, небо было чистым, без облаков. Ветер шевелил траву у порога, и было слышно, как в лесу шумит ручей.

Я подвёл свой итог по ван Лоону. Он решает несколько задач одним ходом. Его риск оправдан — без него ни одна из задач не решается. Я для него — тупая пешка, расходный материал. А он — старый опытный лис, который привык просчитывать ходы наперёд. Ничего личного.

Я встал, потянулся. Спина затекла от долгого сидения. Прошёл через двор к калитке, отворил её. Тропинка вела вниз, к ручью. Я спустился, зачерпнул воду рукой. Вода была холодная, с горьковатым привкусом прелых листьев. Я умылся, провёл мокрыми пальцами по шее, по затылку. Голова стала ясной.

Вернулся в дом, запер дверь изнутри. Снял сапоги, положил их у порога. Расстелил на лавке плащ, который взял из Льежа, лёг на него. Под голову подложил свёрнутую куртку. В доме пахло сыростью, и ветер гулял под крышей, задувая в щели между ставнями.

Я закрыл глаза. Завтра утром вернусь в Льеж, как обычно открою контору, разберу почту. Жака не будет, и это даже хорошо. Я буду ждать своего часа. Лошадь фыркнула в сарае и затихла. Я уснул.

Рано утром я вернулся в контору. Дюваль появился на пороге, когда я раскладывал утреннюю почту. Я не слышал, как он подошёл — просто поднял голову, а он уже стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на пустой стул Жака.

— А где наш друг? — спросил он. Голос у него был мягкий, вкрадчивый, как у человека, который спрашивает, который час, хотя на самом деле ему нужно совсем другое.

— Уехал, — сказал я, не поднимая головы. — Кажется, у него заболела мать.

— У Жака не было матери, — Дюваль вошёл в комнату, сел на стул Жака, положил руки на стол. — Он сирота. Я знаю, потому что он сам мне рассказывал. Долго рассказывал, со всеми подробностями. У него была привычка рассказывать долго. Вы замечали?

— Не особенно.

— А я замечал. Он мог рассказывать о своём детстве часами. О том, как его отдали в услужение, как он сбежал, как попал к мадам Арманьяк. Он был хорошим рассказчиком. Мне будет его не хватать.