Книга Накануне измены, страница 71 – Анна Томченко

Я выронила из рук толстовку и всхлипнула.

— Если бы я вредничала, я бы просто соль с сахаром поменяла местами, мам, я не вредничаю. Я понимаю, что человек настолько сильно травмирован событиями своей жизни, что у него не хватает резерва на то, чтобы строить что-то новое. Ему душу выматывает сама эта ситуация. Ему проще сходить изменить, чем родить ребёнка.

Страшные слова прозвучали, и мама, охнув, прижала пальцы к губам.

— Дань. Что ты такое говоришь, это не про Ваню, Дань! Это не про Ваню.

— Мам, ну в смысле, это не про Ваню. Почему ты считаешь, что он какой-то небожитель? Почему ты считаешь, что обычных загонов у него нет? Почему ты считаешь, что он не может поступить по-скотски…

— Дань, да потому что это твой Ваня, твой Ванечка, который, когда вы начали встречаться, приезжал за тобой и привозил мне тортики, а папе то коньяк коллекционный, то сигары кубинские, потому что это твой Ванечка, который до сих пор разговаривает со мной на вы. Даань есть в людях какая-то червоточина, и она всегда видна, а в твоём Ване, видно, не червоточину. В твоём Ване видно глубокую рану. А ты просто ушла.

Ушла от него…

Даня

После отъезда мамы у меня остался на душе неприятный осадок, такое чувство было как будто бы я у бабушки в деревне залезла в погреб и вытащила банку с вишнёвым вареньем, а оно успело забродить. И узнала я это после того, как успела туда засунуть палец.

Я понимала желание своей матери сделать так, чтобы её ребёнок был счастлив, мама подсознательно понимала, счастлива, я буду с ним. А вот счастлива ли я буду без ребёнка, никто не знал.

Последняя неделя далась мне с таким трудом, что я едва вылазила из своей раковины. Приходилось ходить на работу, и на самом деле я любила свою мастерскую, обожала просто, мне нравилось учить людей делать что-то своими руками. Но душа была не на месте. Как будто что-то вечное, незыблемое вдруг в один момент взяло и сломалось.

Да, я правильно считала, душа была не на месте.

На выходные Маша попыталась вытащить меня за покупками, но я нервно и зло отмахнулась, процедив сквозь зубы о том, что мне сейчас не до этого. Я действительно не понимала, как мне дальше жить. Я ощущала вот это время перед разводом, как время перед рассветом, когда самые тёмные сумерки.

Мне почему-то казалось, что у нас должно быть с Ваней какое-то ещё взаимодействие, мы должны что-то обсудить. Я, наверное, должна подписать какие-то бумаги про отказ от претензий. Но все было тихо.

По вечерам я ловила себя на мысли о том, что одиночество оно выжигало душу, оставляя только пепел. А ещё я представить не могла, насколько много у нас совместных фоток.

Отпуска на море. Праздники. Обычные обеды в кафе…

Мне очень нравилась одна фотка, где Ваня, перед тем, как сделать заказ, что-то долго и муторно печатал в телефоне, а когда он отвлёкся, то просто посмотрел в окно кафе, я успела заснять. Мне почему-то показалось, что камера передала именно того моего мужа, каким я его всегда видела. Серьёзный. Брови нахмуренные, но вместе с тем в глазах какая-то мягкость.

Губы тряслись, а руки дрожали, когда я перелистывала фотографии одну за одной. Что я могла сказать?

Было больно.

Начало недели ознаменовалось выходом на работу на полный день.

У нас была группа из школьников, которые приехали на экскурсию и должны были каждый слепить по своему изделию, поэтому мы с Машей как заведённые, носились по мастерской, готовили столы, глину. И когда шестеро детишек оказались за столами дело приняло другой оборот, всем было важно, чтобы мы обязательно подошли и посмотрели именно их изделия. Одна девочка белокурая и с носиком кнопкой лепила для бабушки тарелку и хотела написать буковками пожелание хорошего аппетита. Это было настолько мило, что сердце сдавливало, щемило. Я понимала, что мой ребёнок, наверное бы тоже так хотел.