Книга Развод. Статус: Свободна, страница 52 – Альма Смит

Он, разумеется, согласился. Уверенный в себе, в своей роли обиженного отца.

Совместная сессия была адом. Мы сидели в кабинете эксперта, и она задавала нам вопросы о наших ожиданиях, о том, как мы видим общение детей с отцом. Я говорила о стабильности, предсказуемости, безопасности. Он — о любви, которая не умещается в графики, о тоске, о том, как дети скучают.

— А как вы считаете, Дарья, почему ваш сын Миша на индивидуальной встрече сказал, что чувствует себя «как мячик в пинг-понге» между вами? — спросила эксперт.

Рустам едва заметно улыбнулся. Я сделала глубокий вдох.

— Потому что его отец систематически ставит его в ситуацию выбора, манипулируя подарками и задавая провокационные вопросы о нашей текущей жизни. Я не могу контролировать то, что происходит на их встречах. Я могу лишь пытаться дать Мише инструменты, чтобы он сам понимал, что происходит, и не брал вину на себя.

— Это ложь! — вырвалось у Рустама. — Я просто интересуюсь жизнью сына! Это называется забота!

— Интересоваться жизнью сына — это спрашивать про школу, друзей, увлечения, — холодно парировала я. — А не выпытывать, кто бывает у нас дома и что мама говорит про тебя. Ребенок это чувствует. И ему тяжело.

Эксперт делала пометки, ее лицо было непроницаемым.

Когда через две недели пришло заключение, я боялась его открывать. Катя прислала скан. Я села на кухонный стул, сделала три глубоких вдоха и начала читать.

Сухой, профессиональный язык. Выводы. «…Взаимоотношения между отцом и детьми носят эмоционально напряженный, амбивалентный характер. Наблюдается использование детей как инструмента давления на мать… Со стороны матери наблюдается гиперопека, обусловленная тревогой, однако в целом психологический климат в месте проживания детей оценивается как стабильный и безопасный… Рекомендовано: сохранить существующий график встреч как предоставляющий детям необходимую предсказуемость. Рекомендовано отцу пройти курс индивидуальной психотерапии для коррекции стиля общения с детьми. Рекомендовано матери снизить уровень тревожности и продолжить работу с детским психологом для формирования у детей навыков психологической самозащиты…»

Я читала строки снова и снова. График оставался наш. Его. Незыблемым. Более того, ему вменялась терапия. Это была не просто победа. Это был разгром. Эксперт, беспристрастный специалист, увидела все и назвала вещи своими именами.

Я не почувствовала триумфа. Я почувствовала огромную, всепоглощающую усталость. И облегчение. Как будто тяжеленный камень, который я тащила на себе все эти месяцы, наконец сняли.

Я не стала звонить Рустаму. Не стала слать ему злорадных сообщений. Я просто переслала заключение Кате. Пусть она делает свою работу.

Вечером мы с Никитой и детьми сидели в пиццерии, празднуя ничто. Просто хороший день. Мишка ел свою пиццу и вдруг сказал:

— Папа сегодня звонил. Голос у него был какой-то… сломанный. Он сказал, что, наверное, мы не увидимся в эти выходные. Что у него дела.

Я обменялась с Никитой взглядом. Отступление. Первое настоящее отступление.

— Наверное, он устал, — осторожно сказала я.

— Да, — Мишка кивнул, и в его глазах читалось не радость, а грусть. Но здоровая грусть. По тому отцу, каким он мог бы быть. — Может, ему правда надо к психологу сходить, как Вика говорит.