Книга Заставь меня согрешить, страница 120 – Джей Ти Джессинжер

Эй Джей

Хлоя все еще здесь.

Как она может быть здесь?

Как она может быть такой спокойной?

Она скоро уйдет. Это спокойствие не может длиться вечно.

Она просто в шоке.

Верно?

Прошел по меньшей мере час с тех пор, как я ей все рассказал. За это время Хлоя обняла меня, поцеловала, вытерла мне слезы, приготовила чай, включила музыку, зажгла все свечи, покормила собаку и легла в постель рядом со мной. Сейчас она лежит, прижавшись ко мне, положив голову мне на плечо и закинув на меня ногу. Она больше не задает мне вопросов. На самом деле она вообще молчит.

Наверное, так даже лучше. Я не знаю, смогу ли вынести то, что она обо мне думает.

Но я точно знаю, что не смогу этого вынести, когда Хлоя скажет, что уходит навсегда. Я знаю, что буду умолять. Черт, я уже представляю, как стою на коленях у двери, жалкий и сломленный…

— Ты голоден?

Ее тихий вопрос настолько неожидан, что я не сразу нахожу, что ответить. Она проводит кончиками пальцев по моему предплечью, ожидая ответа.

— Я… я бы не отказался от еды.

— Я видела, ты купил в магазине спагетти. Как насчет того, чтобы я их приготовила?

Хлоя просто голодна. Она собирается приготовить еду, а потом собрать вещи и уехать. Не надейся, идиот.

— Было бы здорово. — Мой голос звучит глухо. Я прижимаюсь лицом к ее волосам и вдыхаю. От нее всегда так приятно пахнет. Свежестью. Теплом. Чистотой. Думаю, это потому, что она обладает всеми этими качествами.

Почему, черт возьми, она до сих пор здесь?

Она пытается встать, но я так быстро притягиваю ее к себе, что, кажется, немного пугаю. Ее большие голубые глаза становятся еще больше и не мигают. Я ослабляю хватку на ее руках: меньше всего мне хочется, чтобы она меня боялась.

— Я бы никогда тебя не обидел. — Теперь мой голос звучит как рычание, низкое и хриплое.

— Я знаю.

Хлоя выглядит искренней и немного растерянной. Может, я ее не напугал. Теперь, когда я об этом думаю, то понимаю, что она никогда меня не боялась. Даже в самом начале, когда я был таким огромным, рычащим придурком, из-за которого вооруженные полицейские испуганно отступали на шаг, она никогда меня не боялась. Даже после той истории, которую я ей рассказал.

Я резко говорю: — Ты не обязана для меня готовить.

Она хмурит брови и качает головой, как будто я несу какую-то чушь.

— Я знаю. Но я хочу приготовить.

У меня такое чувство, будто на мою грудь положили груз весом в полтонны. Боже правый, надежда чертовски пугает.

— И… тебе не обязательно оставаться со мной сейчас… я не буду пытаться тебя остановить.

Я не говорю, что не буду умолять. Я буду умолять и просить, но не буду пытаться ее остановить. Хлое просто придется слушать, как я рыдаю, как чертов младенец, пока она выходит за дверь.

Она прикасается к моему лицу. Ее взгляд смягчается.

— То есть ты просто так меня отпустишь? Ты считаешь, что это справедливо — познакомить меня с лучшими блинчиками на свете, а потом ожидать, что я буду жить без них?

Это упрек в ее голосе? Она что… дразнит меня? На ее губах появляется едва заметная улыбка.

— Раньше у тебя было такое невозмутимое лицо, милый. А теперь посмотри на себя. С таким же успехом у тебя на лбу мог бы быть рекламный щит с Таймс-сквер.

Все внутри меня замирает с пронзительным скрипом.

Милый. Она только что назвала меня милым.