Книга Цельсиус, страница 87 – Андрей Гуртовенко

Я понимаю, что мне нужно встать. Нужно вскочить с моего снежного ложа и бежать. Дверной проем сильно деформирован, но еще не обвалился.

Но я не могу. Я не в состоянии. Я не могу.

Ни пошевелиться. Ни закричать.

Ни хотя бы в ужасе закрыть глаза. Чтобы не видеть, как плавится мое сознание. Которое вот-вот окажется погребенным под грудой тяжеленных ледяных глыб.

Меня пробивает пот. В первый раз в жизни. Еще секунда, и моя ледяная комната разрушится. Еще секунда…

…и я просыпаюсь.

В растерянности. В недоумении. Разочарованная. И напуганная.

С горящими щеками и лбом. С влажными ладонями. В которых торопливо превращаются в теплую мутную влагу последние остатки глетчерного льда.

Разбитая кукла. Вот кто я такая.

Я разбитая кукла.

Я разбилась вчера. На сцене театра. Я надеялась, что за ночь склеюсь обратно. Вновь стану целой. Но я не склеилась. Я не стала. И вместо льда у меня в груди теперь талая вода. Время от времени она подступает к горлу. И тогда мне приходится делать над собой усилие, чтобы опять не разрыдаться.

Наверное, это Никита чем-то меня заразил. Даже не через поцелуй, еще раньше – одним своим прикосновением. Что-то проникло в меня через его обжигающе горячую ладонь. Через его кожу.

И через губы.

Он никакой не продажник, нет. Он пишет пьесы. Может, просто подрабатывает в «Цельсиусе», не знаю. Оказалось, что это никакой не секрет. Нужно было всего лишь почитать про спектакль в сети. И тогда бы я все узнала. Узнала, что его зовут Никита Дашкевич. Что «Журавлев в небе» – это его дебютная пьеса. И что она уже несколько месяцев с успехом идет в театре, спектакль даже номинировали на «Золотую маску».

И вот теперь Никита чем-то меня заразил. И это что-то никогда больше не позволит моему льду замерзнуть. Никогда больше не даст мне стать прежней. Хотя бы потому, что теперь я могу видеть папу. И пусть у меня нет ни одной фотографии отца. Пусть я понятия не имею, где он сейчас. Зато я могу его видеть. Видеть его улыбку, его ямочку на подбородке. Небольшой шрам, проходящий через левую бровь, что делает ее немного приподнятой, а лицо папы – всегда слегка удивленным. Видеть его короткую стрижку – чтобы удобнее было надевать парики. Его изящные, но сильные руки. Длинные узкие ладони, тонкие пальцы. Могу видеть, как эти руки поднимают меня вверх. Резко и неожиданно. Вверх. И как там, в самой верхней точке, я отрываюсь от папиных рук и лечу. Теряю контакт с этим миром. И лечу. Сначала вверх, затем – почти сразу – вниз. Через внезапную щемящую невесомость. Через острый приступ радости и счастья. И еще страх. Хоть и совершенно необоснованный, иррациональный – страх. Что папа не успеет меня поймать. Не сможет вовремя подхватить меня своими сильными руками. Но он всякий раз это делает. Всякий раз ловит меня в свои объятья. И я смеюсь. Я захлебываюсь от смеха. И прошу еще. Еще и еще. И еще.

Я снова заплакала. Снова разрыдалась, уткнувшись в подушку. Сколько же во мне этой жидкости? Этой талой воды. Откуда она вообще берется? После вчерашнего приступа на сцене я думала, что больше никогда уже не расплачусь. Слишком уж много вышло из меня солоноватых, обжигающих веки слез. И вот я снова реву. Именно реву, по-другому не скажешь.

Я даже не поняла, как снова заснула. Как провела в кромешной темноте и беспамятстве несколько утренних часов. Сон пришел, когда кончились слезы. Сам собой. Без приглашения. И каких-либо альтернатив. И я бы, наверное, так и проспала до вечера, но меня разбудил телефонный звонок. Звонила Вероника, она осторожно, с легкой тревогой в голосе поинтересовалась, появлюсь ли я сегодня в офисе. И если появлюсь, то в котором часу. Я взглянула на часы: начало первого. Совещание с ведущими закончилось, не начавшись. Почему-то это не вызвало у меня никаких эмоций. Я спросила Веронику, есть ли сегодня что-нибудь срочное. «Нет, – сказала Вероника. – Ничего. Если не считать вашей встречи с Котоминым».