Книга Цельсиус, страница 107 – Андрей Гуртовенко

В самый первый раз, в начале времен, в рождество нашего с Жанной «мы», все закончилось чересчур быстро, хоть я понятия не имел, в чем мне измерить это пресловутое «быстро». Слишком уж непредсказуемо действовала Жанна на мое ощущение времени – то останавливала его до звенящей неподвижной хрупкости, то вымораживала огромные куски из памяти. Как бы то ни было, когда я очнулся, Жанна уже выскользнула из моих объятий и, судя по шелестящим звукам воды, скрылась в ванной. Призрак Пигмалиона качнулся в стремительно остывающем, все еще влажном от нашего дыхания воздухе, и только увидев эту несчастную тень из моей недописанной пьесы, я вдруг осознал, насколько сильно замерз. Я с трудом поднял свое непослушное окоченевшее тело и натянул шорты. Затем подошел к окну, отодвинул плотную тяжелую штору и убедился в том, что наши с Жанной номера оказались неприлично близкими родственниками: за одной из половинок блэкаутов ожидаемо притаилась стеклянная дверь на балкон. Средиземноморский вечер дразнил приглушенными красками, я шагнул за пределы комнаты, и спасительное тепло тотчас снизошло на меня – даже на излете, незадолго до финального закатного занавеса мальтийскому солнцу понадобилось всего несколько минут, чтобы привести меня в чувство, отхлестать по онемевшим бескровным щекам упругими жаркими лучами.

Когда я вернулся в комнату, Жанна уже вышла из ванной, она переоделась в приталенное полупрозрачное платье, через которое отчетливо и совершенно издевательски проступали чашечки кружевного бюстгальтера.

— Я думала, ты сбежал, – улыбнулась Жанна, но так и не дождалась от меня ответа.

Как завороженный я рассматривал ее во все глаза, во всю длину своего участившегося судорожного дыхания и недоумевал – в Жанне что-то неуловимо изменилось, появилась какая-то неведомая доселе черточка, новый штрих, и это «что-то», с виду небольшое и совсем неприметное, словно бы вознесло ее красоту на следующий уровень, туда, где уже не оценить по отдельности форму губ, носа, глаза, шею, мокрые после душа волосы. Я был сбит с толку и дезориентирован, и, лишившись привычной возможности анализировать и объяснять, неожиданно для себя напропускал столько прямых ударов, что оказался совершенно беззащитным перед ледяным излучением стоящей передо мной Жанны.

На этот раз все было медленней и чуть-чуть вдумчивей – так мне, по крайней мере, казалось в самом начале, когда я умудрился даже что-то вокруг себя рассмотреть. Что-то отличное от полыхающих в глазах оранжевыми протуберанцами пятен, а значит – запомнить, забрать себе, заключить под стражу своей капризной непостоянной памяти. Но стоило мне прикоснуться губами к ее белой, тотчас дрогнувшей в ответ коже, как знакомая уже волна возбуждения, разгоряченного, неуправляемого, животного, хлынула из меня к источнику нечеловеческого холода, чтобы мгновение спустя обернуться болью – сладкой тянущей болью полного и окончательного освобождения.

Да.

Мне казалось, что после того, что было ночью, утро уже никогда не наступит – зачем? Но оно наступило, и, проснувшись, я почти сразу понял зачем. Голова Жанны мирно покоилась у меня на груди, это было невероятно, невозможно, немыслимо, но это было правдой, драгоценные платиновые волосы разметались по моей все еще не верящей своему счастью коже – Жанна спала, тихо, практически беззвучно вдыхая тот же воздух, что и я.