Книга Дерзкие. Будешь должна, страница 59 – Катерина Пелевина

Сижу за столом, сжимая кулаки. Всеми силами держусь, но точно знаю, что если хоть что-то сделает. Хоть что-то агрессивное в адрес моей девочки — убью. Терплю оскорбления, даже когда они меня в фарш превращают. И всё внутри вдруг становится таким неважным. Все свои проблемы глубоко внутри прячу. И что вижу? Девочку эту маленькую, которая боится шевелиться. Которая в руку мне вцепилась и больно ей от всего, что происходит. А я колено её глажу. Успокаивает нереально.

А вот когда пакля этого мудозвона хватает её мать за плечо, тут меня уже коротит. Нет, не смогу. Не смогу я просто.

Одним рывком встаю и стискиваю ворот алкаша в кулак. Остервенело тащу его подальше. К выходу, захлопываю за собой дверь. И как бы её мать не старалась что-то кричать, упорно игнорирую. Катя молчит, Серёжа тоже. Хуйло что-то пытается сделать, но у него ж никаких шансов против меня. Рукой припечатываю его к полу, сажусь на грудную клетку, давлю коленом прямо на солнечное сплетение и раздаю удары в табло.

— Такой смелый, когда с детьми или женой, да? — когда начинаю говорить, уже понимаю, что не остановлюсь. Потому что это действует как сухая стружка. В мгновение вспыхивает. Помогает разгореться.

— Когда маленьких и слабых пиздишь? Когда нихуя за это ответка не прилетает?

Кровь струится. Глаза его заплывают ею. А у меня снова зарево одно. Не могу я уже остановиться. Бью, бью, бью. Нос ломаю, лицо его всё месивом становится на моих глазах, а потом я пистолет достаю, обхватывая ублюдка за шею. Проталкиваю ствол в рот. Он задыхается, начинает елозить подо мной как сопливая скотина.

— Ну хули ты смотришь. Соси его, — толкаю сильнее. Как можно унизительнее и тошнотворнее. Обожаю этот пиздец в глазах. Нет, я точно ебанутый…

Снимаю предохранитель, а потом чувствую ладонь на моём плече. Почти невесомо, но чувствую. Решаюсь посмотреть, вдруг это ангел. Вдруг это Лина меня останавливает. Но нет. Это ведьма. Моя ведьма. Стоит и смотрит своим огненным взглядом. И я вижу в нём всю боль, что он когда-то ей причинил. Мне кажется, будь пистолет у неё в руках, она бы давно нажала на курок. Потому что я смелее женщины никогда не встречал. Потому что когда она злится и когда защищается, она перестаёт быть той Катей, которой обычно является.

— Отпусти его. Не марай руки, — просит она, сжимая мою кожу. И я как покорный пёс слушаюсь, хоть и готов их замарать. Я готов. Готов. И ещё раз так готов марать. Только ради неё. — Идём…Глеб…

Я встаю с него, пока он лежит в луже своей крови, слюнях и неизвестно чем ещё. Даже думать не хочу.

Заходим обратно на кухню. Мать обнимает сына. А я, несмотря на все Катины закидоны, всё недовольство, все вот эти вечные выкрутасы, вынимаю из-за пазухи пачку денег. Я заранее знал, что будет что-то подобное. Плюс-минус. В любом случае бы отдал им. В любом.

— Если примете его обратно, он сломает Вашего сына, — говорю, так как считаю нужным её уведомить. Иногда люди охотнее слушают от других то, что сами не понимают и отказываются видеть у себя под носом. — Здесь сто тысяч долларов. Уезжайте отсюда. Купите себе дом, найдите работу. Устройте сына и будьте, наконец, свободны от этого дерьма. Если не хватит — я пришлю ещё. Можете сказать моим людям, и они сами организуют переезд. Но Катю я больше в это вмешивать не позволю. Ей сюда дорога закрыта, если здесь будет он.